— Здравствуйте еще раз! — произнес он с довольно-таки принужденной интонацией. Что говорить дальше, Чарли не знал и застыл перед Франческой как соляной столб. Она же рассматривала его снизу вверх с явным неодобрением. — Отличная погода сегодня, — брякнул Чарли, вконец растерявшись. — Снег… Много снега…
Он чувствовал себя совершенно по-дурацки, но Франческа чуть заметно кивнула и, равнодушно отвернувшись от него, снова стала смотреть в огонь.
Чарли продолжал стоять перед нею, и в конце концов она снова повернулась к нему, чтобы ответить.
— Да, снег действительно чудесный, — произнесла она наконец, но Чарли показалось, что разговаривать с ним ей очень не хочется.
— Моник сказала мне, что она снова вас встретила, — добавила Франческа чуть более приветливым голосом, и Чарли поспешно кивнул в ответ, стремясь показать, что ему нечего скрывать. Франческа должна была понять, что в его отношениях с ее дочерью нет ничего особенного или странного. Они с Моник встретились чисто случайно, и их скороспелая дружба питалась общей любовью к горным лыжам и тоской девочки по отцу.
— Вы были очень добры к ней, — тихо сказала Франческа Виронэ, когда Моник отошла, чтобы поболтать со своими сверстниками, стоявшими в сторонке. Чарли тем не менее мысленно отметил, что сесть она ему не предложила. — У вас есть свои дети?
Она считала, что они у него есть, иначе не задала бы такого вопроса. Очевидно, Моник почти ничего не рассказывала матери об их долгих беседах. Умолчала она и о том, что Чарли было уже многое известно о ее отце.
— Нет, у меня нет детей, — просто ответил Чарли. — Просто ваша девочка мне очень понравилась. Она такая веселая, открытая, умная…
Чарли не скупился на комплименты Моник, но Франческа кивала как-то равнодушно, почти невпопад, словно продолжая думать о чем-то своем. Чарли она напоминала раненого зверя, который забился в самый дальний угол норы, так что в темноте видны только сверкающие глаза, полные страха, боли, ужаса и готовности драться за свою жизнь до последнего. Почему-то — быть может, из простого любопытства — ему вдруг захотелось вытащить этого зверька на свет божий и повнимательнее его рассмотреть. Много лет назад Чарли ни за что не прошел бы мимо и попытался что-нибудь предпринять — в молодости он очень любил подобные психологические этюды, — однако задолго до своей женитьбы на Кэрол он охладел к этим жестоким развлечениям. Чаще всего результат разочаровывал, и Чарли приходилось сожалеть о потраченных впустую силах и времени, и лишь изредка он находил что-нибудь по-настоящему интересное. Но в глазах Франчески было что-то совсем-совсем особенное…
— Вам очень повезло, что у вас есть Моник, — негромко сказал Чарли, и когда Франческа подняла голову, чтобы посмотреть на него, он заметил в глубине ее холодных глаз крошечную искорку тепла и любви.
— Да, мне вправду повезло… — словно эхо повторила она, но по ее виду нельзя было сказать, на самом ли деле она так считает.
— Она отлично катается на лыжах, — улыбнулся Чарли. — Моник перегоняет даже меня, а ведь я катаюсь довольно сносно.
— Она обгоняет и меня!.. — Франческа чуть не засмеялась, но сумела вовремя удержаться. Перед ней был чужой человек, которого она не хотела знать ни сейчас, ни потом. — Именно поэтому я и отпускаю ее кататься одну. Для меня Моник слишком быстра — все равно она меня обгоняет, и мне потом приходится ее повсюду искать.
Она улыбнулась и сразу же очень похорошела, но Чарли подумал, что в ее улыбке по-прежнему очень мало жизни. Франческе явно недоставало внутреннего огня.
— Моник сказала мне, что училась кататься во Франции, — осторожно начал он и увидел, как лицо его собеседницы мгновенно стало замкнутым — точь-в-точь как бронированная дверь банковского хранилища, которая с лязгом встает на место. Один за другим срабатывают электронные и силовые замки, и вот уже ее не возьмешь ничем, кроме хорошего заряда взрывчатки. Очевидно, Чарли напомнил Франческе о чем-то, о чем она не хотела ни думать, ни даже вспоминать, и она в панике заперла калитку в разделяющей их стене и побежала далеко-далеко, где нет ни боли, ни воспоминаний, ни неловких мужчин с их идиотскими вопросами.
На ее лице все еще сохранялось выражение недоумения и печали, когда вернулась Моник. Франческа тут же встала и объявила дочери, что пора идти спать.
Моник заметно огорчилась. Она так хорошо проводила время, и вот, на тебе!.. Ей очень хотелось встретить Новый год, как большие, но мать была непреклонна, и Чарли знал, что в этом есть доля его вины. Франческа уже не чаяла, как избавиться от него; она желала сейчас только одного — убежать и спрятаться в своем номере, чтобы снова почувствовать себя в безопасности, но она не могла оставить дочь одну.
Чарли все это хорошо понимал, и ему хотелось объясниться, сказать, что он не желает Франческе зла, что у него тоже есть своя боль, которая не дает ему покоя ни днем, ни ночью, и что он больше не представляет никакой опасности, но он видел, что любые слова были бы бессильны. В эти минуты уже оба они показались ему похожими на двух израненных, затравленных зверей, которые пришли напиться у одного ручья и теперь с опаской косятся друг на друга, не смея подойти к воде и боясь нового нападения, новой боли. Чарли не мог даже сказать ей, что они не должны бояться друг друга, что нет никакой необходимости бежать и прятаться, ибо он не знал таких слов, чтобы передать ей все, что испытывал сам. Ему не нужно было от Франчески ни дружбы, ни поддержки, ни близости. Они встретились случайно и должны были разойтись, как два корабля на встречных курсах, — разойтись навсегда, обменявшись лишь протяжными приветственными гудками, однако даже его силуэт на ее горизонте испугал Франческу. Одного лишь намека — нет, не на опасность, а просто на возможность появления в ее жизни какого-то мужчины — было более чем достаточно, чтобы она в панике ринулась прочь, унося с собой свои горести и печали.
И все же Чарли попытался вступиться за Моник, которая была слишком расстроена неожиданным решением матери.
— Может, по случаю Нового года вы сделаете исключение? — просительно сказал он. — Как насчет имбирного эля для Моник и по бокалу шампанского для нас с вами?
В ответ Франческа лишь резко тряхнула головой. В его предложении ей почудился беззастенчивый напор, поэтому меньше чем через две минуты они с Моник уже попрощались и исчезли. Чарли остался один, и мысли его были совсем не праздничными.
Он еще никогда не видел женщины, которая так явно страдала бы от каких-то глубоких душевных ран, и не представлял себе, чем же мог так разрушить ее олимпийский чемпион. Дело было даже не в ее страданиях; Франческа напоминала ему втоптанный в грязь цветок, который уже никогда не поднимется, не говоря уже о том, чтобы цвести.
