Кольбер поднял руку, пресекая безудержный словесный поток.
— Довольно, сударь, мне понятна ваша озабоченность, она вполне оправданна, и я разделяю ее вместе со всем королевством. Но скажите на милость, что вам нужно? Чего вам не хватает? Чего вы хотите?
Сбитый с толку резким и холодным тоном Кольбера, музыкант на мгновение оторопел.
— Так вот… — начал он.
«Как я ненавижу его и ему подобных! — думал Кольбер, пока Люлли выдавал длинную череду фраз, рассчитанных на то, чтобы показать, что лично ему ничего не нужно. — С каким удовольствием я их раздавил бы! Какого дьявола кардинал их пестовал? И с какой стати с ними нянчится Фуке?.. Торговля картинами под покровительством Академии изящных искусств даст мне, по крайней мере, монополию — так я смогу и подзаработать! Но этот шут со своими жалобами… Впрочем, раз он просит…»
— Хорошо, сударь, — прервал он итальянца. — Вам угодно заведовать музыкой? Я понял вашу просьбу и, питая к вам всяческое благорасположение, не премину замолвить о вас слово перед его величеством.
Кольбер раздраженно отдернул руку, когда Люлли попытался было ею завладеть.
— Однако придется немного подождать. Я еще должен принести присягу перед вступлением в новую должность.
— С другой стороны, дела кардинала, которые мне поручено уладить, — произнес он, выпятив грудь, — будут занимать у меня немало времени. Не беспокойтесь, я о вас позабочусь.
Люлли открыл рот, чтобы поблагодарить Кольбера, но тот его опередил:
— Не благодарите меня, пока дело не будет улажено. Взамен я не прошу ничего, кроме верности…
Люлли горячо кивнул.
— …безоговорочной, — прибавил Кольбер, глядя музыканту в глаза. — Мы с вами договорились, не так ли?
Опустив взгляд, музыкант еще раз кивнул.
Когда Люлли вышел, на лице Кольбера мелькнула довольная улыбка.
— Лиха беда начало. Человечек хоть и маленький, но все же… Следующая птица будет крупнее, — прибавил он с вожделением, — соблаговолите-ка вызвать господина Мольера, — обратился Кольбер к Туссену Розу, который вернулся, спровадив музыканта. — Желательно до моего отъезда в Фонтенбло, меня ждет король, — с важным видом уточнил он.
Тут его глаза вспыхнули еще ярче — от радости и жестокости.
— Он что, уже здесь? — спросил интендант, снова проглядывая список просителей.
Роз молча кивнул.
— Пригласите господина Эверхарда Жабака! — распорядился Кольбер.
45
Фонтенбло — понедельник 14 марта, одиннадцать часов утра
Фуке ненавидел свой кабинет в здании суперинтендантства финансов, построенном еще при Людовике XIII: оно примыкало к хозяйственному двору и располагалось в нескольких шагах от главного корпуса дворца Фонтенбло. Тем утром он заканчивал нудную работу — подписывал бумаги. Последняя касалась недавнего решения короля превратить церковь Сен-Луи в Фонтенбло в самоуправляемый приход и передать его во владение членам ордена лазаристов.
«Определенно, — подумал суперинтендант, — король теперь занимается всем и вся, а я стал приходским счетоводом!»
Услышав, как часы на фасаде Альбретского дворца пробили одиннадцать ударов. Фуке оторвался от бумаг. Близилось время его аудиенции у Людовика XIV — надо было спешить.
Короля впервые привезли в Фонтенбло, когда ему было десять лет; с тех пор он с удовольствием наезжал сюда, когда искал спасения от тягот придворной жизни в Париже. Желая развеять печаль по поводу кончины крестного, Людовик XIV на этот раз торопился с переездом. Он решил перебраться в Фонтенбло, хотя большая часть мебели, которую обыкновенно доставляли из Парижа перед каждым его приездом, еще находилась в столице. Прибыв накануне, он с утра облачился в охотничий костюм, засунул перчатки за широкий кожаный пояс и наценил свой талисман — длинный охотничий нож. Этим клинком, который Мазарини подарил ему на тринадцатилетие, Людовик весьма искусно добивал красавцев оленей в близлежащем лесу. Войдя к королю в покой следом за первым камердинером. Фуке остолбенел. Король Франции танцевал в полном охотничьем облачении!
* * *
— Проходите, господин суперинтендант финансов, — сказал Людовик, слегка повернув голову, чтобы не сбиться с темпа и не испортить исполняемую фигуру. — Видите, я репетирую «Времена года»,[39] как какой-нибудь бродячий комедиант. Готовлюсь к празднествам, которые устрою здесь нынешней весной.
Не найдясь что ответить, Фуке восхищался грациозной манерой молодого государя, танцевавшего только под ритм, который балетмейстер отбивал тростью по паркету.
— Довольно, — сказал король, достав из кармана кружевной платок и утирая лоб. — Пора и государственными делами заняться — побеседовать с господином суперинтендантом.
Людовик XIV жестом отослал балетмейстера с прислугой и сел в кресло.
Фуке, оставшись стоять перед королем, исполнил, как того требовал этикет, три изящных поклона, троекратно обмахнув пол пером своей шляпы. После того как король кивнул в ответ, он понял, что может говорить.
— Сир, я внимательно слушал ваше величество на большом совете, состоявшемся сразу после кончины его высокопреосвященства, и если испрашивал дозволения говорить с вами сегодня утром, то лишь затем, чтобы уведомить, что надзор за финансами королевства меня сильно удручает. Должен открыть вашему величеству правду из прошлого. В силу необходимости мне порой приходилось нарушать формы и предписания по правлению казной. До вашего величества наверняка доходили слухи об этом.
Удивленный неожиданным откровением, Людовик XIV посмотрел министру финансов в глаза.
— Знайте же, — продолжал Фуке, — я делал все с полного согласия и только по высочайшему повелению кардинала Мазарини. Нам пришлось изрядно рисковать, чтобы подтвердить кредитоспособность нашего государства, особенно после ужасного дефицита наличных денег в 1654 году. Зачастую, сир, хотя вашему величеству это не было известно, мне даже приходилось жертвовать моим состоянием под залог подписи короля Франции. Сегодня вы приняли на себя всю ответственность по управлению страной. И мой долг — сказать вам правду. Я пришел смиренно просить у вас прощения за ошибки, допущенные мной единственно во благо финансовых интересов королевства. Мое преступление в том, что я всегда старался делать как лучше, чтобы защищать моего короля и строго следовать распоряжениям кардинала, вашего крестного, — закончил суперинтендант, склонив голову.
Людовик XIV, казалось, был поражен признанием.
— Что верно, то верно, — ответил он. — До меня доходили нелестные слухи по вашему поводу. Служение государству, как я понимаю, требует безоговорочного самоотречения. И я требую от своих министров полной самоотверженности. Отныне интересы королевства должны преобладать над личными и семейными интересами, господин суперинтендант.
