Людовик XIV, казалось, был поражен признанием.
— Что верно, то верно, — ответил он. — До меня доходили нелестные слухи по вашему поводу. Служение государству, как я понимаю, требует безоговорочного самоотречения. И я требую от своих министров полной самоотверженности. Отныне интересы королевства должны преобладать над личными и семейными интересами, господин суперинтендант.
— Охотно разделяю ваше суждение, сир. Сколько раз я говорил то же самое! Вам хорошо известно, как ваш дорогой крестный любил своих домочадцев. И вы сами могли убедиться за последние дни, какими последствиями может обернуться алчность ближних, когда приходит час платить по счетам и делить наследство.
Намекая таким образом на духовную Мазарини, Фуке знал, что бьет наверняка. Король все знал о денежных ухищрениях первого министра, тем более — о той роли, какую сыграл Кольбер, постаравшись скрыть источники богатства клана итальянца. Король отлично понимал: Фуке было все известно о делах Мазарини. Может быть, сейчас подвернулся удобный случай похоронить все это вместе с прахом дорогого кардинала? Знал король и о том, что Фуке никогда его не подводил. Напротив, благодаря расторопности своего министра ему не раз случалось заручаться крупными денежными суммами.
— Господин министр, — сказал король, — ваш поступок делает вам честь. Забудем прошлое, я вас прощаю. Однако на будущее прошу неукоснительно соблюдать установленные правила. И потому приказываю вам отныне прекратить брать кредиты по ставкам ростовщического процента, равно как оплачивать комиссионные по векселям и производить незамедлительные расчеты по любым продажам и прочим непредвиденным сделкам.
— Сир, — ответил суперинтендант, вздохнув с облегчением, — обещаю и впредь служить вашему величеству с таким усердием и такой любовью, на какие я только способен.
— Кроме того, в залог моего доверия, — уже мягче продолжал молодой король, — поручаю вам создать совет по внешней торговле, чтобы обеспечить королевство средствами для борьбы кое с кем из наших соперников-соседей. Займитесь этим с господами Алигром, Кольбером и Лефевром д'Ормессоном и действуйте только во благо королевства. Забудем прошлое во имя величия Франции, — сказал король, вставая, и Фуке раскланялся до самой земли. — А сейчас меня ждет господин д'Артаньян, я спешу загнать молодого и, как уверяет обер-егермейстер, очень бойкого оленя, — бросил Людовик XIV, торопясь покинуть кабинет и скорее присоединиться к товарищам по охоте.
В коридоре Фуке встретился с Лионном — тот заговорил о своих карточных долгах и опять попросил отсрочить ему выплату кредита. Проявив великодушие — по примеру государя, — Фуке в очередной раз удовлетворил его просьбу. То был лучший способ заручиться поддержкой этого влиятельного члена королевского совета. По дороге к себе в кабинет Фуке, у которого отлегло от сердца, столкнулся лицом к лицу с Кольбером.
— Господин Кольбер, очень рад вас видеть, — весело сказал он. — Его величество поручил мне создать и возглавить совет по внешней торговле. Я предложил ему включить в него вас, помня о вашем пристрастии к морским делам. Несмотря на возложенные на вас важные обязанности, пока еще, впрочем, не совсем определенные, король, тем не менее, согласился с моим предложением. Так что скоро мы с вами снова увидимся, уже по этому поводу, — сказал в заключение Фуке и пошел своей дорогой.
— Весьма польщен, — мрачным голосом ответил Кольбер.
46
Лондон, Вестминстер — среда 16 марта, девять часов утра
Высадившись на берег Темзы, Франсуа д'Орбэ свернул в сторону от реки там, где за изгибом ее русла показался отдаленный силуэт лондонского Тауэра. Дальше он двинулся вверх по улочкам, что вели от грязных набережных к центру города, и не раз возблагодарил небо за то, что знал эти места как свои пять пальцев. Туман, застлавший горизонт с раннего утра, сгущался с каждой минутой, и в противном случае без помощи местных жителей он вряд ли отыскал бы верную дорогу среди петлявших узких улочек, застроенных высокими деревянными домами. Время было беспокойным, и если бы д'Орбэ заблудился, это было бы для него равносильно гибели. Обернувшись, он попытался разглядеть Тауэр, служивший ему ориентиром. Редкие фонари, освещавшие вывески постоялых дворов и кабаков, казались размытыми желтоватыми пятнами. Он опустил голову и прибавил шагу.
Десять лет минуло после их последней встречи, Франсуа д'Орбэ был тогда совсем еще молод и только учился своему мастерству. С тех пор столько всего произошло! У д'Орбэ возникло опасение, что пережитое за эти годы, его постоянные разъезды, новые знакомства и семья, которой он успел обзавестись, охладят их встречу: уж слишком далеко разошлись их пути.
Франсуа д'Орбэ решил снова остановиться, когда прямо перед ним выросла темно-серая громада аббатства. Мгла скрывала не только его высоту, но мешала разглядеть большую часть строения. К своей радости, он, однако, сразу узнал железный портал.
«Туман, наверно, будет еще гуще, — подумал д'Орбэ, перебираясь через ограду, — но сейчас мне это на руку». Он двинулся по дорожке к порталу церкви, а затем вышел на тропинку, которая через несколько шагов свернула к засаженному ивами кладбищу. Не успел он дойти до деревьев, как его поглотила туманная пелена.
* * *
Андре де Понбриан почувствовал, как у него холодеют ноги. Затаившись за деревом, он вздохнул с облегчением, узнав в человеке, вышедшем из тумана, Франсуа д'Орбэ. «Почти вовремя», — подумал он и стал наблюдать, как тот переходит по деревянному мостику через ручей, протекавший мимо надгробий: он пристально следил за каждым настороженным движением своего бывшего ученика. Заметив, как д'Орбэ нахмурил брови, стараясь узнать условленное дерево, он улыбнулся и скользнул следом за гостем.
Франсуа д'Орбэ остановился, приглядываясь к плакучей иве, затем нагнулся, пытаясь разобрать надпись на надгробии, и, услышав за спиной голос, обернулся.
— Это гробница Джона Донна.[40] Мне нравятся его стихи, и я с удовольствием иногда прихожу сюда, несмотря на ранний час и не самую подходящую погоду…
Тот же выговор, та же интонация, немного распевная. Д'Орбэ шагнул вперед и крепко сжал де Понбриана в объятиях.
— Дай хоть поглядеть на тебя, — сказал Андре, пятясь, но не снимая рук с плеч Франсуа. — Глаза у тебя все такие же детские. Правда, кое-где уже прорезались морщинки, а во взгляде появился незнакомый холодный блеск.
От волнения д'Орбэ какое-то время не мог проронить ни слова. «Как же ты постарел», — подумал он, разглядывал седые волосы, почти прозрачную кожу, заостренные черты. Голубые глаза, казавшиеся огромными на изнуренном лице, уже не горели прежним огнем, будто в большом, но изможденном теле сохранились лишь остатки сил, готовых, однако, к последнему бою за жизнь.
