одеяла, и ничего не получилось.
— Я думала, ты с матерью весь день будешь торчать, — простонала она, окуная лицо в темноту, таящуюся между краем кровати и стеной.
— Маман отправила меня искать свиные ноги.
— И ты сразу пошел сюда?!
Яна сползла на пол и вытащила из-под кровати длинный черный свитер.
— Нет, я сначала заехал на рынок за кассетами для самой красивой, нежной и заботливой девушки, что я…
— Да-да, а по дороге заехал ко мне, — буркнула Яна. — Хуже плохой шутки только предсказуемая плохая шутка. Ты еще и в ботинках. Что за мудаки меня окружают.
Она быстро обшарила карманы его пуховика и нашла пачку сигарет с ромом и коробок спичек. С тоской посмотрела, как сизый дымок развеивается и оседает на кресле и ее смятом одеяле.
— Новый год, — обреченно сказала она. — Как думаешь, сколько будет гостей?
— Все, — мстительно ответил Лем. — Часам к двум здесь будут все, у кого в реке хотя бы собачка утонула, а еще трезвая Нора с диктофоном. А может и сразу с видеокамерой.
Яна представила, как всю ночь в темноте коридора, за открытой дверью ванной или на балконе будет натыкаться на Нору с огромной камерой, и ее затошнило.
А может, это были дурацкие ромовые сигареты.
— Не хочу.
— Лучше скажи всем, чтобы пожрать с собой взяли, а то опять будем шампанское шпротным паштетом закусывать.
— Мы весь шпротный паштет месяц назад сожрали.
Лем молча пнул пакет, в котором что-то звякнуло. Яна медленно открыла его.
Между двух зеленых бутылок шампанского сверкала квадратными краями бутылка виски. На дне поблескивали круглые жестяные крышки консервных банок. Тянули к потолку розовые копытца замороженные свиные ноги.
— Изобилие, — мрачно констатировала Яна. — Давай позвоним Лене, скажем, что нужно что-нибудь приготовить, а сами запремся в прокате, заколотим двери и просидим там четыре дня?
Лем покачал головой. Яна обреченно вздохнула, достала банку со шпротами и прижала ее к груди.
За дверью зачирикал телефон. Яна тяжело вздохнула и потащилась в коридор, морщась от холода линолеума и текущего с незакрытого балкона сквозняка.
Она сняла трубку раньше, чем успела подумать, что нужно ее сразу и положить.
— Яна! — Голос у Алисы был омерзительно бодрый. — Когда сегодня собираемся?
— Я собираюсь смотреть «Голубой огонек», пить зеленый чай и закусывать холодцом, — мрачно сообщила она, надеясь, что Алиса поверит.
— О, ты совсем поехала, это хорошо! Если ты с утра поехавшая и хочешь зеленый чай, то к ночи тебя точно поинтереснее накроет. Слушай, ну правда — к тебе ведь можно будет приехать?
Яна переглянулась с Лемом. Она представила, как развесит по дому гирлянды, разольет шампанское по чайным чашкам, разложит диван и постелет новое белье. Запрет двери, полночи будет плакать, а полночи спать. Ей так этого хотелось, хотелось почти невыносимо.
— Конечно, — ответила она. — Я буду дома всю ночь.
— Отлично! И остальным скажу!..
— Алкоголь и еда — ваши. Я на мели, купила ковер, — предупредила Яна.
— Странно, я думала на этом все заканчивается, — непонятно фыркнула Алиса. — Ладно, вечером буду у тебя.
— А родители?.. — без особой надежды сказала Яна уже в гудки. — Очень хорошо, — обернулась она к Лему. — Возьми, пожалуйста, эту ногу и между глаз мне двинь. Только посильней, чтоб наверняка.
— Когда это ты перестала радоваться гостям?
Яна только пожала плечами. Она не могла ответить. Может, когда в открытые двери вломились обдолбанные малолетки, которые даже ограбить ее нормально не смогли. А может, она просто устала. Она пыталась исправлять любое причиненное зло, которое ей попадалось, но зла не становилось меньше, а его следы не тускнели.
Теперь вот Яр пропал. Пропал, умер, все-таки сел в тюрьму. Его убили, или он повесился на каком-нибудь чердаке. Чей дом заметает снегом? Яна ни разу не была у него в гостях. Может, это квартира Яра.
Лема могли убить. Ее кассеты могли сжечь. А весной убийства начнутся снова. Яна поставит палатку у маленького мостика, соединяющего сонные дворы с парком — убийце нравилось это место. Днем будет раздавать кассеты и продавать мороженое, а по ночам торговать цветами — георгинами и чайными розами, а еще фиалками и розмарином, для памяти.
Вдруг кто-то забудет, зачем они собрались.
Все равно она отмороженная, больная на голову дрянь, и этот способ заработать денег далеко не худший из тех, что она могла бы придумать.
— Ты опять плачешь, — вздохнул Лем. — Ну что ты, Ян. Я позвоню Лене, и она сварит нормальный холодец.
— А можно она из свиных ног, шампанского и шпрот мне нормальную жизнь сварит?!
— От Нового года чего-то такого обычно и ждут.
…
Володя пришел раньше всех — за три часа до полуночи. Он принес ей огромный букет бескомпромиссно разноцветных цветов, среди которых не было ни одного белого, новый кофейник и сумку с готовыми салатами. Яна поцеловала его в небритую щеку, а потом заметила, что букет искрится нерастаявшими снежинками. На алом георгине снега осталось больше всего. Володя забрал у нее букет и дохнул на цветок, растопив белое марево и оставив только кроваво-алый бархат лепестков и дрожащие капли воды.
Яна поставила букет в большую стеклянную банку и стянула прозрачную упаковочную бумагу так, чтобы она закрыла «вазу».
— Слушай, там стол на балконе стоит, мы его в прошлый раз по-моему сломали, — улыбнулась она. — Не посмотришь что с ним?
— Да без проблем, — легко согласился Володя.
Яна слышала, как на кухне фыркнул Лем. Но сейчас ей до того не было дела. Она быстро сунула затянутые пакетами тарелки и контейнеры с салатами в холодильник и пошла в гостиную, где включила телевизор, а потом томно развалилась на диване и стала смотреть, как Володя выкручивает саморезы из промерзшего крошащегося ДСП.
На экране происходило нечто, за чем не требовалось следить. Для чего не требовался никакой бубен — Яна даже не смогла бы точно сказать, что за фильм идет, настолько хорошо его
