В холодный декабрьский день за Мередит закрылись двери госпиталя. Слева от нее шла Лайза, справа — отец. Мередит поглядела в ясное синее небо и поразилась, насколько оно кажется чужим… странным… неприветливым. И весь мир был чужим. Враждебным.
По настоянию отца Мередит записалась в университет на зимний семестр и снова стала жить в одной комнате с Лайзой. Она поступила так потому, что и отец и подруга желали этого, ведь когда-то учеба так много значила для нее. Мередит вспомнила, что можно улыбаться и даже смеяться. Доктор предупредил, что с каждой последующей беременностью увеличивается риск не только для ребенка, но и для нее самой. Мысль о том, что она обречена навеки остаться бездетной, больно ранила, но со временем она сумела справиться и с этим. Жизнь успела нанести ей жестокие удары, но Мередит все вынесла, пережила и обнаружила в себе внутреннюю силу, о существовании которой даже не подозревала.
Отец нанял адвоката, который занялся бракоразводным процессом. О Мэтте она ничего не слышала, но постепенно смогла приучиться думать о нем без боли и неприязни. Он, очевидно, женился на ней из-за денег, и потому что она забеременела. Поняв, что все ее деньги находятся под контролем отца, он просто отделался от нежеланной жены. Проходили недели, и Мередит перестала даже осуждать его, ведь причины, по которым она вышла за Мэтта, тоже не отличались бескорыстием — она забеременела и боялась расхлебывать последствия в одиночку. И хотя Мередит не раз говорила, что любит Мэтта, он никогда не обманывал ее клятвами в вечной любви, просто сама Мередит ввела себя в заблуждение, поверив этому. Их брак с самого начала был обречен.
Во время первого года учебы Мередит часто встречалась в «Гленмуре»с Джонатаном Соммерсом. Именно он рассказал, что отцу так понравились идеи Мэтта, что он основал с ним компанию с ограниченной ответственностью, вложив туда немалый капитал.
И предприятие окупилось. За последующие одиннадцать лет все, что затевал Мэтт, начинало приносить немалые доходы. Статьи о нем, неизменно в сопровождении снимков, едва ли не ежедневно появлялись в журналах и газетах. И конечно, так же часто попадались на глаза Мередит, но она была слишком занята собственной карьерой и не обращала внимания на все, чем занимался Мэтт. Зато пресса жадно интересовалась каждым его шагом. Один год сменял другой, но репортеры по-прежнему были одержимы успехами блестящего финансиста и алчно следили за его многочисленными романами. Среди легиона очаровательных подруг по постельным играм насчитывалось даже несколько кинозвезд.
Для простых людей Мэтт был воплощением американской мечты, живым примером того, как бедный парнишка может выбиться в миллионеры, имея такие качества, как ум и трудолюбие. Но для Мередит он был просто незнакомцем, чужаком, с которым она когда-то была слишком близко знакома. И поскольку она так и не взяла его фамилию и, кроме отца и Лайзы, никто в городе не знал о ее замужестве, широко разрекламированные связи Мэтта с другими женщинами почти не доставляли ей ни боли, ни смущения.
Глава 12
Ноябрь 1989 года
Ветер срывал с волн белые шапки пены и накатывал огромные водяные валы на песчаный пляж, раскинувшийся на двадцать футов ниже каменистого карниза, по которому Барбара Уолтере шла рядом с Мэтью Фаррелом. За ними неотступно следила камера: глаз из темного стекла фиксировал каждый шаг парочки, — словно заключая их в рамку с живописным пейзажем: на заднем фоне величественное, больше похожее на дворец, калифорнийское поместье Фаррела, Кармел, слева — бушующий Тихий океан.
Туман клубился, окутывая все толстым, колеблющимся покрывалом, уносимым все дальше теми же буйными порывами ветра, которые безжалостно путали и лохматили волосы Барбары и бросали горсти песка в объектив камеры. Уолтере остановилась в заранее определенном месте, повернулась спиной к океану и начала задавать вопросы Фаррелу. Камера послушно повернулась, но теперь фиксировала лишь людей, отгороженных от внешнего мира тоскливой декорацией серого тумана. Ветер все хлестал Барбару по лицу длинными прядями волос.
— Стоп! — раздраженно крикнула Уолтере, откидывая волосы с глаз, пытаясь оторвать прилипшие к губам волоски, и, повернувшись к гримерше, приказала:
— Трейси, не можете ли вы привести в порядок мою прическу хотя бы на полчаса?
— Попробовать клей Элмера? — предложила Трейси, неуклюже пытаясь пошутить, и показала на фургон, припаркованный под кипарисами, на западном газоне поместья Фаррела. Извинившись, Барбара и гримерша направились к фургону.
— Ненавижу туман! — провозгласил оператор, зло обозревая густые буроватые клубы, совершенно скрывшие береговую линию, заслонившие панорамный вид на Хаф Мун Бэй, который прекрасно подошел бы для кинематографического фона этого интервью. — Ненавижу туман, — повторил он, поднимая к небу разъяренную физиономию. — И ветер тоже, черт бы все это побрал!
Он адресовал свои жалобы прямиком Всевышнему, и словно в ответ горсть песка закрутилась у ног оператора миниатюрным смерчем, ударила в грудь и в лицо.
Ассистент оператора хмыкнул:
— Очевидно, Господь тоже не питает к тебе особой симпатии, — заметил он, наблюдая, как разгневанный шеф стряхивает песчинки с бровей, и протянул чашку дымящегося кофе:
— Как насчет глоточка?
— И это ненавижу, — пробормотал оператор, но чашку все-таки взял.
Ассистент кивком указал на высокого мужчину, стоявшего в нескольких ярдах от них и глядевшего на океан:
— Почему бы не попросить Фаррела унять ветер и развеять туман? Судя по тому, что я слышал, Господь, возможно, принимает приказания Фаррела.
— Если хотите знать, — усмехнулась Элис Чемпион, подходя к операторам с чашкой в руках, — Мэтью Фаррел и есть Господь Бог.
Мужчины смерили сценаристку ироническими взглядами, но ничего не ответили, и Элис поняла, что это молчание говорило пусть о неохотном, но все же невольном почтении к этому человеку.
Девушка внимательно изучала Фаррела поверх края чашки, но тот по-прежнему смотрел куда-то вдаль — одинокий, недоступный правитель финансовой империи, называемой «Интеркорп», империи, созданной его дерзостью и трудом. Высокий, неотразимый монарх, выросший среди сталелитейных заводов Индианы, Мэтью Фаррел умудрился избавиться от черт характера, выдававших низкое происхождение.
И теперь, пока он, стоя на карнизе, ожидал продолжения интервью, Элис подумала о том, что он просто излучает удачливость, успех и энергию. И силу. От Мэтью Фаррела исходила дерзкая, хищная сила. Да, загорелый, стройный, элегантно одетый человек… Но даже безупречный костюм, сшитый у лучшего портного, и вежливая улыбка не могли скрыть жестокости и полного отсутствия жалости в этом человеке — качеств, заставлявших окружающих пытаться всеми силами угодить ему и ни в коем случае не ожесточить. Такой враг опасен. Словно все его существо молчаливо предупреждало: подумай тысячу раз, прежде чем пытаться перейти дорогу Мэтью Фаррелу.
