— Товарищи! Идите-ка сюда, пожалуйста!
Повернулись игроки на голос, но трогаться с места не торопились. Сидевший на углу стола слева повернулся к Филимонову. Нехотя тронулись.
— Слушаем вас, — проговорил один из них вяло, с кривой иронической усмешкой.
— Вы меня не знаете? — спросил Филимонов.
— Видели, — пожал один плечами.
— Я директор института Филимонов Николай Авдеевич.
— Академик Буранов у нас директор, — сказал один запальчиво.
Фронтовик шепнул Филимонову: «Знает, подлец, а куражится».
Филимонов не удивился. Подвинул стул фронтовику, пригласил сесть. И ребят попросил принести для себя стулья. И, когда они сели, продолжал:
— Давайте знакомиться.
Спесь на лицах поубавилась, но крепко усвоенного чувства превосходства над людьми не теряли. В глазах прочно держалось высокомерное пренебрежение.
— Вы только сейчас пришли на работу?
Спокойствие рухнуло, глаза забегали.
— Да, сейчас. Мы были в библиотеке. Я был в библиотеке. Они — не знаю.
— Я тоже работал в библиотеке.
— И я.
Слепой мог увидеть: ребята врут. Они уже не смотрели в глаза директора, на щеках пылал румянец. «Стыд не потеряли», — думал Филимонов.
— Хорошо. Какую же литературу там брали, — вот вы, например?.. Ну, ладно, вижу — солгали. Наперед знайте: ложь — оружие слабых. Меня сейчас занимает ваша судьба; институт, как вы, наверное, слышали, меняет профиль, и тематика вашей лаборатории передаётся в уральский центр.
— Мы люди столичные. Будем жить в Москве.
— А как же наука? Вы ведь, верно, избрали тему и преданы ей?
Ребята переглянулись, на лицах гуляла циничная улыбка. Один из стоявших сзади выдвинулся вперёд, с раздражением заговорил:
— Товарищ директор! Зачем высокие слова: «наука», «преданы теме», — да кто тут в нашей лаборатории служит науке? Да у нас и завлаб-то не скажет вам, чем мы тут занимаемся. А вы, если профиль меняете, подумайте и о нас. Мы тоже хотим жить.
— Хотите жить. Но кто вам сказал, что жить можно только в нашем институте?
Кивнул фронтовику:
— Пойдёмте ко мне.
По дороге Кучеренко развивал свои мысли:
— Вот таких институтов в Москве больше тысячи: кормушки для бездельников, пенсии с молодых, почти юных лет. Здесь он гнездится, новый класс эксплуататоров, мафия паразитов, детище государственной управляющей камарильи. Если в среднем в институте копошится пятьсот человек, то и выйдет полмиллиона научных сотрудников, а с семьями — полтора-два миллиона! И только в одной Москве, только в научно-исследовательских институтах. А прибавьте институты учебные, да есть конторы, министерства, театры, редакции.
В нашей стране восемнадцать миллионов управленцев — если с семьями считать, полсотни миллионов наберётся. Не жнут, не пашут, а живут на особицу. Ему, управленцу, квартиру просторную подавай, а и на стол не один только хлеб, молоко — ему балычок да осетрину подай. Он, пожалуй, управленец, не хуже прежнего барина живёт, а то ещё и получше.
К ним прибавь воришек, дельцов, хитрованов. Сколько же ныне развелось их, захребетников разных! Везде у нас на одного дельного, нужного десять ненужных, никчемных. Да ведь их всех накормить, обуть-одеть надо. И квартиру им, и дублёнку, и японский магнитофон, и автомобиль — всё в лучшем виде.
Забежал вперёд фронтовик, в лицо Филимонову заглянул:
— Вы, Николай Авдеевич, не троньте их. Мафия сильна, она нынче над всей жизнью, над партией и над властью поднялась. Сожрёт в одночасье.
— У меня к вам, Андрей Сергеевич, дело есть. Теплоизмерителей в другой институт передадим, а вас прошу доклад подготовить — как вы мыслите организацию новой производственной службы? Цифровой анализ по кадрам, средствам, материально-техническому обеспечению. Я такую работу Галкину поручил, но и вас прошу. Многих людей из вашей лаборатории мы там разместим, но так, чтобы каждый конкретное дело имел. В теннис играть будем в выходные дни.
В десятом часу вечера Филимонов вышел из института, и на площадке перед главным входом по-военному взял под козырек вахтёр Павел Петрович — старик семидесяти лет, участник трёх войн, кавалер двух орденов Славы за подвиги в Великой Отечественной войне. Тряхнув густой белой бородой, сказал новому директору:
— Я с Александром Ивановичем, бывшим директором, смолоду тут в институте. Так, может, меня, старика, на пенсию пора?
— А это… как вы пожелаете, Петрович. Я вас не гоню. Напротив, приятно, когда у нас такой почтенный и представительный ветеран!
— И ладно. Если не гоните, я ещё послужу, пожалуй.
— Ну, а как живёте?
— Слава Богу, ничего живу. Мне и квартирку Александр Иванович дал — спасибо ему, благодетелю. Квартирка однокомнатная, хорошая — всё как у людей.
— Семья-то у вас?
— Внук недавно приехал, женился, и уж ребёночек у них родился. Слава Богу — ничего. Мы, Николай Авдеевич, люди простые, нам что Господь пошлёт, то и хорошо.
— Ну-ну… Желаю здравствовать!
Филимонов пожал руку старика и вышел. Устремился через двор к воротам. Прошел мимо директорской машины, кивнул по привычке шофёру, стоявшему возле «Волги», и ускорил шаг, как он обычно делал при встрече с машинами начальства, не желая лишний раз попадаться на глаза директору или его заместителям. Водитель окликнул:
— Николай Авдеевич!
В замешательстве остановился, смущённо улыбнулся, дал знак: подъезжай. Вчера он уже пользовался машиной, но сегодня по привычке полетел на вокзал, на электричку — и в мыслях уже предвкушал, как в этот небойкий час займёт место у окошка, положит на колени блокнот и будет считать, считать.
— Извините, — сказал шоферу. — Не привык к новой роли.
— Ничего, привыкнете, — пообещал шофёр. — К таким вещам привыкают скоро.
Филимонов вспомнил разговор в коридоре с женщиной: «…и вы пооботрётесь».
Водитель улыбнулся каким-то своим тайным мыслям. Он был одет в коричневый хорошо сшитый костюм, лицо холёное, взгляд улыбчивый — себе на уме. Василий Павлович Ковальчук цену себе знал, говорил: «Начальства много, а я один». Он шофёром работал более тридцати лет, в войну возил командира дивизии. И хотя Филимонов ждал, о чём ещё будет говорить водитель, Ковальчук молчал, у него было правило: покой начальства не нарушать, язык придерживать за зубами. И кого бы он ни возил, какие бы разговоры ни слышал — всё умирало здесь же, в салоне автомобиля.
— Куда поедем? — спросил Ковальчук.
— На Ярославский вокзал.
— Вы куда-нибудь уезжаете?
— Я за городом живу, езжу на электричке.
