Василий Павлович снова заулыбался, теперь уже откровенно.
— Почему не на машине?
— Далековато. Неудобно машину гонять.
Не выдержал Ковальчук, качнул головой:
— Машина персональная, в вашем полном распоряжении.
И, не спрашивая разрешения, повернул на дорогу, ведущую за город. Филимонов сидел рядом с шофёром и в зеркале видел нагловатую и почти откровенную ухмылку Ковальчука; все смеются над его провинциализмом, плебейской робостью, отсутствием силы и величия. Вот Зяблик, ездивший в последнее время в директорской машине, — тот не церемонился, Зяблик не станет ни просить, ни советоваться с шофёром.
Здесь, в кабине, он, верно, не однажды слышал про Филимонова: «Случайный человек в кресле директора. Должность ему с неба упала».
Впрочем, вопросы эти недолго смущали сознание Николая. Он не был ни тщеславным, ни обидчивым. За долгие годы притеснений привык к уколам и шпилькам, притерпелся; всякую хулу воспринимал как дань за свои угловатость, неловкость и невезение.
Машина катила по недавно проложенному Ярославскому шоссе, а он, откинувшись на сиденье, под липкое шуршание новеньких покрышек думал о разном. И странное дело: не считал. В голове не было привычной чехарды чисел, а путались праздные мысли. О водителе — какой важный, знающий себе цену человек! — о том, что теперь не будет смущаться вопросом: «А не далеко ли это — гнать за город машину?», а будет просто садиться и кивать: «Поехали, мол, а куда — ты знаешь». «Вот-вот, — всплыл из темноты образ женщины — той, что встретилась в коридоре, — говорила вам: пооботрётесь. И как ещё скоро-то».
У калитки домика Филимонов постоял возле машины и, придавая голосу несвойственную твёрдость, проговорил:
— Хорошо, Василий Павлович, хорошо мы доехали. Завтра встретимся в институте.
— Вам к которому часу нужно? — спросил Ковальчук.
— К десяти, как и всем.
Филимонов принёс из сарая ключи, открывал дверь дома, а Ковальчук с видом знатока и хозяина осматривал сад, огород, сарай и баню. Он затем и по комнатам прошёлся как инспектор, всё оглядел с пристрастием, и чуть заметная улыбка не сходила с его лица. Несколько раз повторил: «М-да-а».
Тянул с растяжкой, с каким-то двусмысленным ироническим подтекстом, видимо, сравнивая городские и дачные апартаменты своего прежнего шефа со скромным жильём Филимонова.
— Так до завтра, Николай Авдеевич!
— До завтра.
Оставшись один, Филимонов долго бродил по комнатам, осмысливая своё новое положение, вспоминая промахи, моменты, когда он излишне деликатничал, глупо, неестественно вёл себя в роли начальника. «Нужно строже, со всеми строже, даже с близкими. Иначе будут смеяться и никто не признает». Ложась спать, подумал: «Завтра позвоню в министерство. Пусть выделят для меня квартиру».
Утром Филимонов вышел из дома и увидел у калитки машину. Ковальчук прогуливался вдоль забора. «Так и должно быть», — решил Николай, проходя к умывальнику. Поднял для приветствия руку.
— Сейчас поедем. Я только позавтракаю.
В кабинете взял со стола копии двух своих первых приказов, вспомнил разговор с министром, — он хоть и мягко, но давал понять: не торопись, всё продумай, изучи. Разрушить проще, чем наладить.
Поймал себя на мысли, что второй час занимается ненаучными делами; спохватился, отшвырнул со стола бумаги, подошёл к машине, стал считать. С ужасом убедился: забыл нить прерванных вчера вычислений. Такого раньше не было. Вот она, административная канитель.
Позвонил Ольге. Она и вчера весь день считала, и сегодня пришла рано. Филимонов задал один вопрос, другой: Ольга шла его путём — искала зависимость в сфере труднодоступных формул.
— Ты как сюда попала?
— Куда?
— В плоскость четвёртого счисления?
— С вашей помощью. Вы мне ещё давно объясняли.
— Не забудь, там кручёный момент встретится.
— Подхожу к нему.
— Ну, ну, где ты остановилась?
Ольга продиктовала ряды чисел, и они обговорили формулу, от которой дальше будут считать вместе.
— Возьми меня нынче на обед, — напросился Филимонов.
— Ладно. Только пойдём не в ресторан, как вы любите, а в молочное кафе. Оно тут, поблизости.
— Ты, верно, увлеклась расчётами и не хочешь терять время, — пытал он девушку.
— Ой, Николай Авдеевич! Это так интересно! Машина — прелесть! С ней так легко и так всё просто.
Машина помогала быстро продираться к нужным величинам, но она не заменяла синтезирующую способность ума. Из рядов чисел, из направлений, которыми они шли, нужно было делать выводы, угадывать пути, куда приведут расчёты. И как штурман корабля время от времени вносит поправки на отклонение курса, так математик, чтобы прийти к цели, должен всё время наблюдать, а верной ли идёт дорогой.
И хотя перед ним была машина, производящая десятки операций в секунду, она выполняла лишь «черновую» работу; она не освобождала от необходимости многие величины держать в памяти. И Николай вынужден был притормаживать расчёты, мысленно перечислять величины, задержанные в уме — иные из них и после повторения нетвёрдо укладывались в последовательные ряды; Филимонов начинал нервничать, раздражаться, наконец остановился. И тут вынужден был признать, что, помимо чисел, в уме его как бы стороной упорно и методично текут мысли о квартирах для сотрудников, для себя, о Зяблике, с которым он поторопился и тем осложнил свои дела.
Эти и многие другие мысли, касающиеся его нового положения, гнездились в голове сами собой, и даже против его воли, и он, прервав работу, вдруг понял страшную истину: заботы побочные, не относящиеся к науке, будут со временем возрастать, пойдут столкновения с людьми и интриги. Ты и раньше, занятый только наукой, отчаивался порой найти нужные решения, а что же теперь?
Взял себя в руки, заставил считать. Рассеянные усилием воли пустячные заботы освободили голову, числа сидели в памяти крепко, — он так считал час, два, потом стал замечать усталость, тоже необычную для такого короткого времени работы, усталость необоримую, давившую мозг зудящей болью. И он уж намеревался сделать перерыв, отвлечься чем-нибудь, когда за дверью, словно внемля его желанию, раздался звучный нетерпеливый голос:
— Я могу пройти к вашему директору?
В дверь шумно ввалился толстый, тяжело пыхтящий человек.
— Я — Пап! — представился он. — Скажите вашему секретарю, чтобы в другой раз меня не держала. Чёрт знает что!
Из широченных штанов вынул платок с синими цветочками, стал вытирать пот с багрового лица, готового лопнуть, и с шеи, свисавшей над воротником рубашки тремя дрожащими складками.
