Она не стала тратить слов попусту:
– Мне необходимо знать, как умер мой отец. – Она многозначительно посмотрела на шейха. – Мой родной отец Фарик.
Джабари с минуту смотрел вдаль, а потом повернулся и устремил свой проницательный взгляд на нее.
– Почему ты спрашиваешь, Джасмин? Разве тебе недостаточно просто знать, что его нет в живых? Что твоя мать обрела наконец счастье с Кеннетом, своей истинной любовью, мужчиной, который воспитал тебя и является твоим настоящим отцом в отличие от того, который тебя зачал?
– Нет, недостаточно.
Джабари запрокинул голову и вздохнул – звук, похожий на шепот ветра в бескрайних песках пустыни.
– Тогда я расскажу. Но правда тебе не понравится.
Слишком многие говорили Джасмин, что правда отвратительна, поэтому она лишь скрестила руки на груди.
– Это мне решать.
Джабари кивнул.
– Хорошо. Мы с Фариком были заклятыми врагами, поклявшимися выпустить друг другу кровь. Однажды ночью он совершил набег на наш лагерь и выкрал мою жену Элизабет. Взяв с собой преданных людей, я поскакал вдогонку. Завязалось сражение. Мы с Фариком сошлись в поединке. – Шейх испустил глубокий вздох. – Он проиграл.
Джасмин ошеломленно смотрела на шейха.
– Вы убили его?
– Да. Это была милосердная смерть. Не такой он заслуживал.
У Джасмин закружилась голова. Она понимала, что шейх старается быть дипломатичным, но все же не унималась:
– Как вы можете так говорить? Воины сражаются и умирают. Их доблесть заслуживает почета и уважения.
– Он не был ни благородным, ни уважаемым. – Темные глаза Джабари сузились. – Когда я настиг его, моя любимая была привязана к столбу, а Фарик стоял рядом с кнутом в руках. Он хлестал ее. – Губы шейха сжались в узкую линию. – Он хлестал кнутом мою красавицу Элизабет только потому, что ему доставляло удовольствие бить женщин. Точно так же он бил твою мать.
– Неужели это правда? – Ее отец не мог быть столь презренным человеком. – Возможно, моя мать заслужила это? А Элизабет была вашей женой – женой врага.
В карих глазах шейха вспыхнула ярость. Видно было, что он изо всех сил старался держать себя в руках.
– И ты осмеливаешься оскорблять свою мать? Бадра была очаровательной чистой девочкой, которую Фарик лишил невинности и бил ради собственного удовольствия. Она сбежала и умоляла меня сделать своей наложницей. Когда она впервые пришла ко мне, она до смерти боялась мужчин. Всех, кроме Кеннета. Его любовь позволила ей вновь научиться доверять людям. Фарик не только терзал ее тело. Он выбил из нее дух.
Губы Джасмин дрогнули, словно она силилась подобрать слова.
– Но… он был… – нужные слова, наконец, сорвались с ее губ, – был моим отцом.
Огонь ярости погас в глазах шейха, и его черты смягчились.
– Не в прямом смысле этого слова. Он лишь зачал тебя, но не дал любви и не стал тебе настоящим отцом, как наш Кеннет.
«Но его кровь течет в моих жилах». Джасмин упрямо вздернула подбородок.
– Я слышала, что вы пригрозили убить его ребенка, если таковой появится на свет, потому что поклялись не дать его семени прорасти.
Джабари взял девушку за подбородок своей загрубевшей рукой и печально улыбнулся.
– Мужчины часто говорят то, о чем потом жалеют, моя маленькая Джасмин. Я сказал так Кеннету до того, как узнал о твоем существовании. И теперь скажу тебе следующее: твоя дорогая мать мне как родная сестра, потому что я принял ее в свою семью и назвал таковой. А это значит, что ты моя племянница. Как я могу причинить вред своей собственной плоти и крови, своей семье?
На губах Джасмин задрожала улыбка, которая не достигла ее сердца. «Твои слова не принесли мне утешения, Джабари, – думала она. – В каждой семье есть поганая овца, а я гораздо хуже тех, что ты повидал на своем веку. Я его дочь. Дочь твоего заклятого врага, которого все считают исчадием ада. Неужели я такая же?»
– Ты моя племянница, Джасмин, и всегда будешь под моей защитой.
– Спасибо, сэр, – произнесла Джасмин, слабо улыбнувшись.
Несмотря на душевные муки, девушка вышла из шатра с гордо поднятой головой. Она так сосредоточилась на своих мыслях, что не замечала Томаса до тех пор, пока тот не тронул ее за руку. Все его существо излучало довольство. В белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, обнажающими покрытые загаром мускулистые руки, и брюках цвета хаки он чувствовал себя более непринужденно, чем Джасмин в национальной одежде.
– Привет, Джас. Чудесный вечер. А почему такое хмурое лицо?
– Хмурое? Ты ошибаешься. Я счастлива, черт возьми.
Эмоции хлестали из Джасмин, словно вода из прорвавшейся дамбы. Она закусила губу и отвернулась.
– Прости меня, пожалуйста. Мне нужно отдохнуть.
Джасмин собиралась уже пройти мимо, когда Томас мягко взял ее за руку.
– Джас, что случилось? Расскажи мне. Кто-то тебя обидел? Назови имя негодяя, и я разберусь с ним.
В глазах Томаса вспыхнул зловещий огонь, свидетельствующий о том, что он не шутит. Джасмин едва не рассмеялась, представив, как он набрасывается с кулаками на могущественного шейха племени хамсин.
– Спасибо за твое внимание. Но меня никто не обижал.
Джасмин не могла позволить, чтобы Томас узнал правду. Ее отца ненавидели все, даже его собственные подданные. Стало быть, она дочь жестокого деспота, запятнанная преступлениями собственного отца.
Джасмин сменила тему разговора:
– Расскажи мне о лошадях. Насколько ты продвинулся в составлении летописи родословных?
Томас с минуту задумчиво смотрел на девушку, словно пытаясь понять, что заставило ее сменить тему разговора.
– Происхождение этих лошадей безупречно. Я обнаружил короткие описания, помогающие лучше представить себе не только характер и привычки каждой конкретной особи, но и образ жизни бедуинов. Именно это я искал в их рассказах и записях прежних шейхов. Когда я скрещу кобыл с Аль-Сафи и продам полученных от них жеребят, я непременно передам эту информацию и родословные новым владельцам.
Родословная. Порода. В то время как она является дочерью деспота. «Моя собственная родословная запятнана».
– Что ты, как англичанин, думаешь о родословной бедуинов? Джабари, Рамзеса и племени аль-хаджид?
– Джабари кажется мне хорошим человеком; С ним я с удовольствием дрался бы плечом к плечу. То же самое могу сказать и о Рамзесе. Они так же благородны, как любой титулованный англичанин.
Неужели Томас и в самом деле так считает? Если да, то у нее есть надежда. Эта мысль причинила Джасмин такую боль, что она заставила себя оставить пустые надежды. В Англии люди его круга ни за что не назовут жителей пустыни благородными. И Томас не в силах изменить ситуацию.
