забилась в конвульсиях, забарахталась, как рыба на мелководье, замахала руками в попытке вырваться.
Аня давила изо всех сил. Без жалости, без страха быть наказанной. Лишь одно желание распирало черепную коробку – убить, убить, убить…
В какой-то момент она устала, и тут же соседка вцепилась в ее руки, с бешеной силищей отбросив душегубицу к двери.
– Тварь… – прохрипела Клара, силясь восстановить дыхание. – Ответишь, гнида…
И тут же заорала сиреной так, что Аня зажмурилась и закрыла уши ладонями. Через секунду в дверь ворвались толстая медсестра и еще двое крепких мужиков. Они набросились на Баилову и начали ловко пеленать ее в простыню, пока не образовался тугой кокон.
– Куда ее? – спросил мужик, похожий на мясника.
– Да пусть на кровати валяется, супружника своего ждет, – злобно ответила медсестра и прямо через слои ткани вонзила стеклянный шприц в область таза. – Будешь спать всю ночь, зараза!
Клару изолировали, Аня моментально вырубилась от лошадиной порции снотворного. Сестра в душе надеялась, что бунтарка не выдержит передозировки и тихо умрет, но у Ани было сильное сердце.
Она проснулась лишь к следующему вечеру, когда в дверь вошли Икар и свита в белых халатах.
– Как ты себя чувствуешь, детка? – спросил он, ласково погладив жену по щеке.
– Поехали домой, я здорова, – сухо ответила она.
– Соберите ее, – скомандовал следак врачам. – Мы выписываемся.
– Но извините, ваша ссу… супруга чуть не убила человека! – вклинилась медсестра.
– Ну так не убила же! – рявкнул на нее Икар и посмотрел так, что медичка вжалась в стену.
* * *
Они сели в служебную машину на заднее сиденье. Ане муж привез длинное желтое платье и сандалии. Когда-то в этом наряде Бархатова-Баилова напоминала греческую богиню. Сегодня – городскую сумасшедшую.
С момента неудачной попытки бегства прошло всего лишь три дня. За это время черты ее лица обострились, а кожа на шее повисла, будто бы она пролежала не в палате, а в гробу.
Водитель посмотрел на пару в отражении переднего зеркала.
– Куда едем? – спросил он.
– В парикмахерскую, на Калужскую, – ответил следак.
– Зачем? – поинтересовалась Аня. – Хочешь подстричься?
– Тебе нужно подровнять волосы, – будто не замечая ехидства, сказал Икар.
– Не нравится моя прическа? – подняла брови жена. – Отчего же?
– Прекрати паясничать. – Супруг говорил тихо, но холод по позвоночнику пошел даже у шофера.
– И да… – не поддалась на могильный лед Аня, – прими к сведению, я буду убивать каждую сссуку, которую ты решишь подослать для слежки за мной…
– Посмотрим, – прошептал Икар, теребя пальцами пуговицу на пиджаке.
* * *
В салоне пахло перекисью и лаком для волос. Перед квадратными зеркалами сидели две дамы. Одной делали укладку, другой крутили коклюшки для химической завивки. В третьем кресле скучала парикмахерша в синем фартуке и, закинув ногу на ногу, рассматривала облупленный маникюр. Увидев в проеме двери женщину, она закрыла рот руками.
– Господи, кто это вас так?
– Попала под трамвай, – холодно ответила клиентка в желтом платье, – долго тащил по асфальту за волосы, пришлось рубить шашкой.
– Ужас… – приготовилась к состраданию мастерица, но тут увидела Баилова и сразу почему-то осеклась.
Аня села перед зеркалом. Барышни с соседних кресел рассматривали ее не стесняясь.
– Непростая задачка, Оля, – зацокали языками коллеги.
– Ну что ж, – вздохнула парикмахерша, – здесь можно только выровнять длину. Будет ежик в три сантиметра. Но если мыть волосы яйцом и хлебом, они подрастут уже через пару месяцев, и мы сделаем модельную стрижку.
– Налысо, – отозвалась Аня.
– Что, простите?
– Вы глухая? Брейте налысо. Машинкой.
Оля глазами начала искать мужа клиентки, чтобы получить другое распоряжение, но он, похоже, вышел на улицу.
– Вы что, так себя ненавидите? – шепотом спросила мастер.
– Угадали, – ответила женщина в желтом. – Брейте, Оля, не думайте ни о чем.
Когда Икар покурил, купил в киоске газету и вернулся в салон, Аня была абсолютно лысой. Ее череп, ровный, красивый, породистый, отражал свет плоской потолочной люстры.
– Ну что ж, – вздохнул Баилов, – волосы – не уши, отрастут.
Но они не отросли. Никогда. Это стало неожиданностью и для самой беглянки. А уж Икар просто не находил себе места. Врачи определили только одну причину алопеции – нервное потрясение.
«Может, и пройдет когда-нибудь, – пространно говорили они, – но есть вероятность, что это на всю жизнь».
Баилов перестал брать Аню на какие-либо мероприятия, не водил ни в театр, ни в кино, ни в парк на прогулку. Когда они вынуждены были ехать к докторам, заставлял надевать платок.
Жена глумилась и сначала накидывала мамину шаль с алыми цветами, становясь похожей на участницу русского народного хора. Затем – мотала на голову черную шелковую материю, преображаясь в мусульманку, и только однажды – примерив кружевной белый шарф бабушки Мгелы, превратилась в прекрасную скульптуру, подробно вырезанную из мрамора кем-то, не меньше чем Микеланджело.
Икар, увидев ее, застыл в оцепенении. Он, несомненно, любил Аню. Любил по-своему, как умел. Панически боялся потерять, но осознавал, что она уже давно ему не принадлежит. И от этой злобы и бессилия срывался на тех, над кем властвовал. Кулаки его были сбиты в мясо, а люди – преступники и невиновные – лишались зубов, ребер, глаз, почек, сознания, жизни…
Глава 36
Торт с зелеными розочками
Наконец он сел. Аня не вдавалась в подробности, за какие грехи. Она была уверена, что он кого-то убил.
Сначала выдохнула, выгнала домработниц-надзирательниц, стала выходить на улицу. Попыталась дозвониться до друзей, но все как-то уклонялись от разговора и тем более встречи.
Деньги быстро закончились, нужно было искать работу. Выяснилось, что красный диплом и лысая голова – вещи несовместимые. По специальности ее никто не брал. Кое-как устроилась мыть полы в ЗАГСе на соседней улице. Смотрела из-за шторки на брачующихся, вспоминала свою свадьбу и рыдала, утирая слезы уже штопаным-перештопаным бабушкиным платком.
Кстати, могилу Мгелы она все-таки нашла. На местном кладбище, недалеко от Переделкина. Соседи рассказали, что грузинская княжна прожила недолго. В первую же зиму она перестала вставать с кровати, не ела, лежала под толстым одеялом и молилась. Сердобольные женщины, заходя к ней в комнату с тарелочками супа или котлет, слышали вперемешку с иностранной речью одно только русское имя – Аня, Анюта, Анечка…
* * *
Родителей отыскать не удалось. Аня предполагала, что, запуганные Икаром, они сменили имена и уехали куда-нибудь на край света, в Сибирь или на Камчатку.
Вся ее жизнь разделилась на две неровные части – короткие, словно всполох, безмятежные детство, юность и студенчество и бесконечно длинное, темное, как тоннель на тот свет, замужество. Хотя и длилось оно всего одну советскую пятилетку. Но в стране жизнь строилась, ширилась, прирастала, а в ее квартире-тюрьме – гасла, гноилась, тлела.
В один из дней к Ане зашел сослуживец мужа Олег. Тот самый счастливчик, обладающий теткой с адресом «Москва. Кремль. Айзенберг». Он принес листок в клетку, на котором простым карандашом был записан адрес колонии, где находился Икар. Сказал, что встречу с мужем организовать возможно. И если она
