И тут ход моих мыслей уже был логичным и понятным. Я тихонько произнесла:
— Островский.
Магда развернулась ко мне всем телом:
— А ты как догадалась? Неужели так видно?
— Нет, просто флюиды. Ведь у вас взаимно…
— И не заикайся о взаимности! Не стану тебе рассказывать всего в подробностях, но Адам занозой застрял в моей биографии.
— Из этого следует, что вы давно знаете друг друга?
— Больше десяти лет. Я его много лет не видела — и вдруг встречаю его у тебя. Не знаю, хочется ли мне, чтобы все снова вернулось…
Я тактично промолчала, хотя и дураку понятно, что уже вернулось. Дело тонкое, и я не знала, как себя вести, ведь мне же было яснее ясного — Островского вовсю тянет к Магде, в глаза бросается. Мое же вмешательство зачастую выходило боком Может, в данном случае самое разумное — тихонько посидеть на заднице и не рыпаться…
— Я бы предпочла хоть что-то услышать от тебя, — жалобно произнесла Магда. — Почему ты молчишь?
— Потому как изо всех сил стараюсь подавить в себе бесцеремонность и нахальство, — вежливо пояснила я. — Есть у меня такие врожденные черты, которые меня же не раз доводили до беды. И бывало, после моих слов собеседник срывался с места и с проклятиями уносился прочь. С Островским такого не случилось…
Лицо Марты порозовело.
— Ну вот, я всегда знала, что ты способна оживить человека! Но может, на него так повлиял труп Заморского?
— Может, и труп. Островский — журналист, а журналисты, пренебрегающие трупами, недостойны своей профессии.
Довольно долго мы дискутировали на тему трупов и журналистов, но все же решили, что труп здесь ни при чем.
— И вообще в том, что ты пришла ко мне, не было ничего необычного, ведь ты же не вернулась из какого-то длительного путешествия, скажем, из ЮАР…
— Да, но меня выперли со второго канала! — напомнила Магда.
— Ну и что? Разве я принимаю только представителей государственного телевидения? А мне казалось, как раз наоборот.
— Ладно, допустим, ты права. Так ты думаешь, что он… О боже, я скольжу рядом с темой, как на обледенелом шоссе, лучше скажу прямо. Ведь сейчас я верчу-кручу, а собиралась прийти к тебе поговорить серьезно и начистоту. Давно я его не видела…
Так, а как у нас насчет еды? Хорошо бы продукт сам возникал на столе и не приходилось то и дело бегать в кухню и копаться в холодильнике. Красное вино и коньяк, креветки, сыр… Вот и славно, теперь можно и послушать излияния подруги.
— Если честно, то я почти решила остаться с моим десперадо, смирилась с тем, что он женат… Жена… ну что ж, пусть будет жена, как-нибудь свыкнусь. И тут вдруг появился Адам, и во мне все перевернулось.
Вздохнув, Магда глотнула коньяка, посмотрела на сорняк.
— Мы любили друг друга, — почти сухо заявила она — И что касается меня, то оказалось, что это чувство не осталось целиком в безвозвратном прошлом.
— С его стороны тоже, — еле слышно произнесла я.
— Может быть, — согласилась она — Но сила этого чувства слабее. Для него жена — самое главное, я могу занять лишь почетное второе место. Знала бы ты, как меня тошнит от этих почетных мест!
— Была, — еще тише заметила я.
— Что была?
— Жена, говорю, была…
— Брось, он мне тоже в свое время заливал. Мол, я для него свет в окошке, а жена ненавистна, если бы не ребенок, ушел бы не задумываясь. И не хочу я никаких чувств, ненавижу себя за то, что все еще трепыхается внутри что-то.
«А если Островский за это время нашел себе еще кого-то?» — мелькнула у меня мысль, но я отмахнулась от нее и сообщила.
— Он развелся.
Магда пожала плечами:
— Не верю я, слова одни.
— А ты поверь. Развелся официально — и фактически, и юридически.
Магда наконец повернулась ко мне:
— А ты откуда знаешь?
— Сама видела.
И вдруг меня осенило.
— Так ведь он специально высыпал на стол бумажки из своей папки, чтобы я увидела свидетельство о разводе! Фотография Яворчика, тоже мне важность, нужна она мне как дыра в мосту. Вот видишь, как я поглупела, а все эти пиявки ненасытные!
Магда не на шутку встревожилась:
— Иоанна, ты в порядке? Что-то такое плетешь…
— Я говорю о разводе Островского. Он специально копался в своей папке с бумагами, чтобы якобы нечаянно уронить под стол свидетельство о разводе, знал ведь, что я тебе расскажу.
— А я все равно не верю! Он мне пятнадцать раз обещал — вот, уже развожусь, и шиш! Жена стояла насмерть, ни за что не хотела развода, прикрывалась ребенком. А ребеночек-то давно уже вырос, студент, а этот — ну такой благородный, такой благородный… Ненавижу! Вот мы и разошлись. Погоди, говоришь, сама видела эту бумагу? По-твоему, нарочно уронил?
— О чем я тебе и толкую! Самое свидетельское свидетельство о разводе, на гербовой бумаге, все как полагается.
— Думаешь, настоящее? Не фальшивка?
— Да кому надо такой ерундой заниматься? Одна морока. На дату, правда, я не посмотрела. Даже если вчерашнее, то какая разница.
И тут я вспомнила — ведь Адам же отвозил Магду на своей машине в тот день, когда она нам тут рассказала о трупе Заморского.
— О чем вы тогда говорили? Ты что, из машины его сбежала?
— Нет, он высадил меня в Виланове, попрощались, и я ушла. Все тихо-мирно, без эксцессов. Мы же хорошо воспитанные люди.
— И он даже не упомянул тогда о разводе?
— Не осмелился, наверное. Никаких личных тем, вот о трупах можно поговорить, всегда пожалуйста.
— А он не подумал, что у тебя уже кто другой завелся?
Магда уткнула взгляд в бокал.
— Вино все же легче пьется, — вздохнула она. — Коньяк — штука коварная. Знаешь, я сделала все, что могла, чтобы он в этом уверился. И думаю, он убежден, что я несвободна.
Тут уж я взорвалась:
— На то человеку и дан язык, чтобы им пользоваться! Для коммуникации. Можешь передать Островскому эту мою глубокую мудрость.
— Сама передавай. Слушай, ты и в самом деле думаешь, что он тогда нарочно уронил эту бумагу? Чтобы ты мне доложила? Расскажи, как это происходило, в деталях.
Пришлось повторять еще раз. Пустячный случай занимал нас так, словно речь шла о страшном пожаре или каком-нибудь катастрофическом явлении природы.
Спас меня телефон.
— Есть чем писать? — вопросила Лялька. — Тогда записывай. Первая дата, если не ошибаюсь, Вайхенманн. Она ночевала в мотеле под Парижем, не сезон, так что место нашлось. Отель при казино. И только на следующий день приехала в Париж. По дороге заправлялась, расплачивалась карточкой…
Проклятая шариковая ручка с трудом писала, и я кое-как нацарапала на обратной стороне какой-то официальной бумаги, чем занималась Эва Марш во время убийств. И с каждой записью легче становилось на сердце, но тут выяснилось, что в случае Ступеньского алиби у нее нет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
