Коридор был холодный и склизкий, влажные каменные стены, под ногами грубо вырубленные ступени. Вот будет забавно, если Питер шлепнется на задницу и свернет шею. Идеальный дешевый фарс, конец, который, смеясь, уготовила жизнь.
«Рыцарь на белом коне», – подумал Питер, углубляясь все дальше в недра земли. Увидеться с Женевьевой Спенсер – последнее, чего он хотел. Последнее, что ему было нужно. И вот он здесь.
Томасон послал бы его с приказом убить. Изобел Ламберт же полагалась на выбор своего агента. Во всем этом деле все было нехарактерно – он сам, Комитет, люди, с которыми он работал. Рено, к примеру. Питер в последнюю очередь подумал бы на Рено, что тот переметнется – этот трус здорово боялся расправы, что может с ним случиться, если он попытается продаться за бòльшую цену.
Питер достиг последней ступеньки, выключил фонарик. Прислонился спиной к холодной влажной стене и принялся ждать девицу, попавшую в беду.
Что, черт возьми, он здесь делает? Идет наперекор одному из своих отточенных инстинктов ради блага дамочки, на которую ему совершенно наплевать. Не будь Питер так зол, расхохотался бы. Посмеялся бы над собой, над всей абсурдностью ситуации.
И как водится, у него не было выбора – только ждать. И кипеть от гнева.
Когда вокруг нее сомкнулась тьма, Женевьева не стала поступать глупо и включать освещение. Наверно, ей еще раз предстоит впасть в кому, так на что ей свет?
Женевьева ни секундой больше не могла заставить себя лежать в этой постели, но продолжала держать ухо востро, прислушиваясь к каждому шороху, готовая в случае чего снова нырнуть под простыни, чтобы ее не застали на месте преступления.
Нервы натянулись в ожидании. Если ей предстоит вырваться отсюда, то наверняка этой ночью. Почему–то Женевьева не считала, что это будет так легко, как сесть на самолет и улететь под безопасную сень родной страны. Рано или поздно Гарри потребует доказательств, что она мертва. Если только это не был изощренный садистский обман О'Брайена. И он просто не воспользовался самым быстрым способом вытащить ее отсюда и отправить в смертельную ловушку.
Женевьева бы посмеялась над своей паранойей, только при чем тут паранойя, если тебя действительно собираются убить? Но на данном этапе у пленницы не было выбора – или Такаши О'Брайен, или ничего.
Она, в конце концов, снова вернулась в постель и лежала в кромешной тьме, когда открылась дверь и кто–то проскользнул внутрь. Что–то мягкое и шелковое опустилось ей на голову, и на мгновение Женевьева испугалась, что он собирается задушить ее.
– Наденьте это, – услышала она шепот и села, стягивая с лица темную ткань.
– Но что..? – начала Женевьева.
– Тихо! – едва слышно произнес Такаши, но она поняла. Он отступил от Женевьевы на шаг, и привыкшими к темноте глазами она увидела, что Такаши отвернулся. Явно давая понять, что ей сейчас нужно одеться, и так же ясно, что ей ни к чему возражать. О'Брайен наверно уже видел ее голой, когда она была без сознания, и очевидно не заинтересовался.
Одежда представляла собой черную шелковую пижаму. Странный выбор, разве что сойдет за камуфляж в темноте, и Женевьева с чувством облегчения выскользнула из кружевной вещицы, в которую ее облачили. Она никогда не сходила с ума по кружевам и рюшкам и спала обычно в потрепанной футболке и трусиках.
Пижама, должно быть, из гардероба Гарри – шелк был настолько нежным, что почти не ощущался на теле. Рукава и брючины чересчур длинные, но в этот момент Женевьева вряд ли могла с этим что–то поделать. Она застегнула пуговицы до шеи, и Такаши повернулся, инстинктивно поняв, что она управилась.
Он напомнил ей Питера – этой сверхъестественной догадливостью, невозмутимой выжидательной бдительностью. Не принадлежал ли Такаши к секретному Комитету Питера? А если так, то это превращало его в хорошего или плохого парня?
Поскольку Женевьева поняла, что он решил ее не убивать, то явно выступал на стороне добрых сил.
Он толкнул ее на кровать и стал связывать запястья, почти не больно, но крепко, чтобы не развязалось. Женевьева не удосужилась спросить, зачем это нужно, даже при полном молчании она не потеряла способности здраво рассуждать и догадалась, что им нужно прикрытие на случай, если они наткнутся на Эн или других любопытных слуг.
Она молча терпела, пока Такаши ловко и отстраненно заплетал ее длинные волосы в толстую косу. Потом обул Женевьеву в какие–то тапочки и поставил на ноги.
Он собирался заткнуть ей рот кляпом: она увидела у него в руке ткань. И попыталась уклониться, энергично замотав головой, но опоздала. Секундой позже уже замолчала, не успев вымолвить ни слова.
Так и казалось, что он наденет на нее ошейник и выведет на прогулку, как собачку, с раздражением подумала Женевьева. Голова пухла от всех ругательств, которые ей хотелось обрушить на О'Брайена.
А потом они двинулись вон из комнаты, где она провела столько времени, по длинному узкому коридору. Там было почти так же темно, как и в ее неосвещенной тюрьме.
Женевьева потеряла счет дверям и светильникам на лестницах. Если бы ей пришлось идти назад по следу, то наверняка она совсем заплутала бы. Последняя дверь отличалась от остальных: за ней повеяло свежим сырым воздухом, пахнущим морем.
Не произнеся ни слова, Такаши втащил Женевьеву внутрь, закрыл за ними дверь, и они очутились в кромешной тьме.
Словно попали в могилу – холод, сырость и темень. Женевьева никогда не любила замкнутые пространства, но паникуй не паникуй – делу не поможешь, особенно с заткнутым кляпом ртом. Она силой вынудила себя глубоко и спокойно дышать через нос, а конвоир положил ее связанные руки себе на плечо и стал спускаться в подземелье.
Она решила, что уж лучше считать ступени, чем думать о темноте и сомкнувшейся вокруг ночи.
Двести семьдесят три ступени, вырезанные в скале. Женевьева давно ни о чем не думала, ни о чем, кроме этих ведущих вниз бесконечных ступеней, которые, возможно, в конце приведут ее к смерти. Она потеряла чувство времени, пространства и реальности на узкой извилистой лестнице – оставалось только следовать за мужчиной, который мог оказаться ее палачом.
У Женевьевы закружилась голова, когда они, наконец, достигли подножия, и пленница на секунду покачнулась. И тут вдруг в темноте вспыхнула спичка, чуть не ослепив Женевьеву. И она уставилась прямо в ледяные бесстрастные глаза Питера Йенсена. Он двинулся к ней, и она увидела в его руке нож.
В конечном итоге она умрет. Умрет от руки человека, чьей работой и было убийство. Он оказался жив и собирался закончить то, что начал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
