эдикт, о котором сегодня вспоминают в первую очередь, вызвал у протестантов чувство горечи, поскольку для них было очевидно, что король, изменивший своей вере, пытался лишь успокоить католиков. Сподвижники короля по-разному отреагировали на его обращение в католицизм: если будущий герцог Сюлли и дипломат Дюплесси-Морне считали этот шаг необходимым, то Теодор Агриппа д’Обинье сожалел о нем. В основе эдикта и в самом деле лежало желание вернуть протестантов в лоно католической веры. В 148 пунктах нового закона недвусмысленно утверждалась свобода отправления культа по состоянию на 1595 г., кроме того, протестанты получали гарантию безопасности: им разрешалось иметь 150 крепостей, содержавшихся за счет королевской казны. Монарх также выделял средства для служителей протестантского культа и разрешал гугенотам проведение политических собраний в присутствии королевского судьи. Таким образом, этот закон в определенной степени воспроизводил Сен-Жерменский эдикт 1562 г., только с более существенными военными гарантиями.
Смуты и войны, сопровождавшие воцарение Генриха IV, способствовали восстановлению автономии крупных феодалов с их княжествами, привели к ослаблению протестантов как силы, способной конкурировать с традиционной монархией, и вызвали крах партии папы, стремившегося вместе с католической Церковью упрочить свое превосходство над королевской властью. Поэтому, как это ни кажется парадоксальным, на исходе длившихся тридцать пять лет междоусобных и религиозных войн именно французская монархия оказалась в конечном счете в выигрыше. Можем ли мы считать Генриха IV тем, кто восстановил во Франции абсолютизм? Состоятельность этой гипотезы будет проверяться в последующие десятилетия.
Убийство «доброго короля Генриха IV»
Четырнадцатого мая 1610 г. после полудня Генрих IV в сопровождении герцога д’Эпернона выехал в карете из Лувра. Он поехал по узкой улице Ла-Ферронери, загроможденной телегами, и потому движение кареты было затруднено. Этим воспользовался какой-то человек: он приблизился к королю и нанес ему первый удар ножом. Д’Эпернон, читавший Генриху письмо, не смог остановить нападавшего, и тот нанес второй удар — оказавшийся смертельным.
Убийца, Франсуа Равальяк, так и остался стоять на месте, держа в руках нож. Д’Эпернон помешал охране убить его, и Равальяк был отведен в особняк, известный как «Отель-де-Рец». Вскоре над ним состоялся суд, на котором он был изобличен в совершении злодеяния, самого страшного из возможных, — «в нанесении вреда здоровью Его Величества, божественного и человеческого». Сначала Равальяк был подвергнут пытке сапогом — в его колени и лодыжки молотком вбивали клинья; рука, в которой он держал нож, была сожжена в серном пламени. Потом убийца, привязанный за руки и за ноги к четырем лошадям, был четвертован. Едва он умер, толпа бросилась к растерзанному телу и сожгла его останки. Перед казнью Равальяк признался своему исповеднику, что совершенно удивлен яростью толпы. «Я полагал, что все эти люди будут признательны мне, но вижу, что они готовы привести лошадей для моего четвертования».
Был ли Франсуа Равальяк лишь простым фанатиком, как это записано в Романе о нации? И правда ли он действовал в одиночку? Этому вторит и легенда о добром короле Генрихе. Разве не он положил конец Религиозным войнам? И не он ли, с помощью Сюлли, вернул «пахоту и пастбища, обеспечив каждого воскресной курицей в супе»? И хотя его веселый нрав, распутство и любовные похождения не могли понравиться благочестивым христианам, Генрих IV воспринимался прежде всего как символ терпимости (в XVI в. под этим подразумевалась «готовность терпеть»), вот почему сторонники Третьей республики пели ему оды.
Хотя факт существования заговора, в котором якобы участвовал Равальяк, не был доказан, все же его поступок отражал чаяния некоторых представителей католических кругов. Например, в 1610 г. в Бретани, в городке Сен-Тегоннек, была установлена скульптура, изображавшая короля в образе палача, бичующего Христа: тем самым автор желал изобличить в Генрихе гугенота. В Лотарингии больше, чем где-либо, мечтали о Равальяке. По правде говоря, недоверие и ненависть к королю были вызваны его происхождением и чрезмерной, в глазах католиков, снисходительностью к протестантам, начиная с утверждения Нантского эдикта. Католики сомневались в искренности его обращения в их веру, и Равальяк был одним из тех, кто верил в то, что Генрих собирается начать войну против папы.
Поэт Альфонс де Рамбервийе написал стихи в честь Филиппа Эммануэля Лотарингского, герцога де Меркёра, который по просьбе императора защищал Венгрию от турок и сражался с Генрихом в Бретани. В них есть следующие строки:
Пусть возведут в сердцах монархи Веры Храм, Пусть сохранят его в сраженьях государи, Желая, чтоб корона послужить могла тиаре, А вовсе чтоб не Церковь подчинялась королям[39].
Именно ослабление влияния Церкви вызвало главные претензии католических кругов в адрес Генриха IV, что и породило предположение о том, что нож в руку Равальяка якобы вложили иезуиты.
Но в действительности идея цареубийства имела более глубокие корни. Она созрела еще во времена Варфоломеевской ночи, когда «плохой государь» взял на себя ответственность за совершенные преступления, и, являясь предметом многих религиозных споров, в итоге стала обоснованием для убийства Жаком Клеманом Генриха III. Будучи союзником заклятых врагов Церкви — Республики Соединенных провинций и Англии — и занимаясь подготовкой войны против Испании и Габсбургов, Генрих IV заслуживал, по мнению бывших сторонников Лиги, правоверных католиков и испанского короля, титула «тирана-узурпатора», а также смерти[40].
ОТ АБСОЛЮТНОЙ МОНАРХИИ К ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Начиная с Генриха IV, французская монархия встала на путь укрепления, что выразилось в развитии государственного аппарата, создании бюрократии и в подчинении монархом феодальной аристократии. Этот процесс укрепления после регентства Марии Медичи и Кончино Кончини было доведено до логического завершения кардиналами Ришельё и Мазарини. Возникновение Фронды стало последним актом сопротивления феодалов центральной власти. В
