опускали на землю и подсаживали в вагоны — аккуратно, бережно.
Они походили на будущих узников концлагеря? Отнюдь! Вещей у этих странных пассажиров с собой было довольно много: чемоданы и баулы нёс каждый. Никаких следов побоев или ограбления перед пересылкой. Вполне здоровый, упитанный вид у невольных пассажиров. Лица — растерянные и испуганные, но это и понятно! В такой ситуации кто угодно растеряется и испугается!
Вагоны… Вагоны были плацкартными. Не теплушки, не тюремные вагоны — обычный плацкарт. Семейных — не разделяляли, садили вместе. Одиноких мужчин и женщин — сортировали по полу и распределяли в разные вагоны. Что тут вообще происходило? Депортация? Кого и куда?
Я определенно знал, кто мог ответить на эти вопросы. И был чертовски зол, что… На что я был зол? На то, что со мной не поделились информацией? Так я ведь сам тщательно избегал политики, пытаясь не замараться. Чему же удивляться? На что злиться? Ключевые события в жизни Союза проходят мимо меня, а я становлюсь их случайным наблюдателем лишь потому, что совершил очередную глупость и теперь убегаю от последствий?
Да и вообще — кого я обманываю? Самого себя? Ясно же, что происходит! По отмашке с самого верха Волков начал чистки. Машеров бы не одобрил? Точно, что ли? Это ведь он говорил: "…Я очень люблю людей. Я ведь любому человеку могу все зубы выбить. Но я же ему потом и другие вставлю — лучшие, более верно действующие. Я очень люблю людей…" Вот и выбивает зубы. И в первую очередь — в своей родной Синеокой, где батька Петр лучше всего знает, что происходит, что в связи с этим делать, и кто виноват. Но связанный по рукам и ногам кремлевской камарильей он не мог приступить к инвазивным стоматологическим процедурам. Теперь он сам стоит во главе этой камарильи. И вот — приступил…
— Знаешь, выхухоль, а я такое в Гомеле видал, когда ассирийцев в Пензу эвакуировали, — раздался голос над самым моим ухом. — Но там не церемонились. Приклады, штыки, мат-перемат… А тут — гляди, с вещами! Гляди — ручку он ей подает, как барыне какой!
— Тьфу! Напугали! Чего подкрадываетесь? — я едва не врезал ему локтем под дых от неожиданности, и остановил такой порыв в последнюю долю секунды.
Что за манера у него дебильная — то нож к горлу приставит, то бормочет в самое ухо! Ненормальный, что ли?
— Ружжо понравилось, щас скраду! — ухмыльнулся Повод. — Вон, торчит из рюкзака. А ты чего — шпиёнишь?
— Не, я к вам иду. А это вот случайно увидел. И много тут таких? — людей, поездов, солдат — этого уточнять я не стал.
— Так везут со всей республики! Гродненских видал, Пинских — тоже. Еще какие-то были… Но там не всегда понятно. Грузовики-то — военные, по номерам не разбересся! Наверное, тыщи две нагрузили уже… Интересно, куда их? Может — в лагеря? — старикан прищурившись смотрел, как последних пассажиров садят в поезд, следом за ними запрыгивают милиционеры с автоматами — по три-пять в каждый вагон, и локомотив, издав печальный гудок, утаскивает за собой состав в неизвестном направлении.
К оконным стеклам прижимались лица детей, собаки провожали лаем уходящие вагоны, черный дым из трубы локомотива густым облаком поднимался в небеса. Мы проводили взглядом этот страшный поезд, дождались, пока солдаты погрузятся в машины. Они не торопились — вяло переругивались, курили, спорили о чем-то с милиционерами, и, наконец — уехали.
— Ну шо, последний? Всё на сегодня? — Повод распрямился и хрустнул шеей.
Наверное, он имел в виду состав с депортированными. Репрессированными?
— Думаете, будут еще? — хмуро поинтересовался я.
— А то! Батька Петр щас за них возьмется…
— Главный же Романов? — это точно была попытка провокации с моей стороны.
— А шо — Романов? Романов — он в "Правдочке" каждый выпуск на первой полосе, с красивой прической и в пиджаке, зарубежные поездки делать поехал. Гляди — пока ленинградский там с этим…. Как его? Стаболичевым? Стаболовым? Черт знает, какой-то то ли румын, то ли болгарин… В общем, Романов там в Югославии с мужиками целуется. А батько Петр в Союзе дела делает!..
О как! Оказывается первый визит на посту Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза Романов в Югославию совершил? Очень интересно! Совсем я от общественно-политической ситуации оторвался. Надо бы наверстывать… Наверное.
— Очень интересно! — как будто прочитав мои мысли, вдруг сказал Повод. — А ты какого хрена ко мне прёсся? Или случилось что?
— Случилось, случилось… Обещал предупредить — вот и приперся.
— Грёбаный Экибастуз! Пошли скорей, стоим тут с тобой вдвоем как три тополя на Плющихе… Давай, шевели поршнями… — Повод очевидно занервничал и повел меня какой-то тропкой к своему обиталищу.
Дошли быстро. Наученная горьким опытом собаченция из-под металлического бокса носу не казала — боялась, что я снова ее отпинаю. Загремев ключами, старикан отворил тяжелую дверь и пропустил меня внутрь. Я прошел сквозь крохотный коридорчик с хозинвентарем и рабочей одеждой в ту самую комнатку, обклеенную газетами. Газеты, кстати, теперь лежали и на столе: целая стопка номеров "Комсомолки", "Известий", "Правды", даже — информационный бюллетень "Аргументы и факты"! Ничего себе дедушка, эрудированный! Держит нос по ветру! А еще делал вид, что румын с болгарами путает… Ну и артист!
Повод убрал с одной из табуреток стопку чистой одежды, предложил:
— Садись, рассказывай, — и пошел кипятить воду для чая.
Я сел, облокотившись на колени, запустил пальцы в отросшие волосы, дернул за них хорошенько, собираясь таким образом с мыслями, и рассказал. Про тренажерку, попытку внедрения в банду, общение с фарцовщиками, дуролома Серёжу и странное стечение обстоятельств, которое привело к шести связанным и травмированным идиотам в моей квартире. Умолчал о личности Эрнеста — просто сказал, что наркоман из Москвы, мол — личные счеты.
Повод слушал-слушал, а когда я окончил, цыкнул зубом:
— Шоб я сдох! Был бы кто другой — я бы нахер послал, за брехню. И шо делать думаешь?
— Думаю у тебя попроситься переночевать, а потом — в УГРО идти сдаваться. Утро вечера мудренее.
— Ну, ночуй, — внезапно быстро согласился старикан. — Я тебе раскладушку достану. Только одно условие: за котлами посмотри, чтобы не остыли. Я схожу, прогуляюсь… Надо пацанов вытаскивать, щас менты власть почувствуют, лютовать будут — ну, ты понял. Подмогнешь мне тут?
— Подмогну, почему нет? — я не видел проблемы в том, чтобы подбросить пару дровишек в огонь в течение ночи.
— Пойдем тогда покажу тебе суть работы, дам тулуп и варежки: ночи холодные, простудисся ещё, с жару-то…
Пара дровишек
