Остановившись напротив камина, Холмс на мгновение задержал на нем задумчивый взгляд. Камин был таким огромным, что в нем можно было бы поджарить целый бараний бок. Холмс рассеянно закурил и выпустил колечко голубого дыма, которое, несмотря на безветрие солнечного дня, тут же поднялось в дымоход. Аромат табака мгновенно улетучился, затерявшись в бескрайних глубинах каминной трубы.
– Итак, профессор. Позвольте задать вам пару вопросов, прежде чем мы углубимся в обсуждение вашей теории о мертвеце, приносящем в спальню ребенка аэролиты и травы.
– Буду рад ответить на любые ваши вопросы, мистер Холмс.
– Кто находился в доме, когда аэролит во второй раз оказался на тумбочке?
– Только слуги. Миссис Хардкасл уехала в Челси навестить мать. Сын сейчас в школе.
– Он ведь учится в обычной школе, не в интернате?
– Нет.
– Ваш сын взял камень из лаборатории, нарвал на ближайшей пустоши тимьяна и соорудил из всего этого птичье гнездо. Детская шалость, да и только.
– Нет!
– Почему вы так в этом уверены? Мальчики в его возрасте любят проказничать.
– Эдвард – совершенно нормальный ребенок и ценит хорошие розыгрыши и шутки, как и любой мальчишка его возраста.
– Но?
– Но он этого не делал.
– Когда мы впервые вас увидели, вы кричали “Богородицына трава!”.
– Верно.
– Вас встревожило появление именно этого растения, не так ли?
– Да.
– То есть тимьян в сочетании с аэролитом имеет для вас особое значение, верно?
– Точно. – Профессор Хардкасл судорожно вздохнул, словно только поняв, что не так давно стал свидетелем чуть ли не предзнаменования конца света. Он вытащил из кармана камень, цветом и размером похожий на тернослив, и положил его на газету “Таймс”, валявшуюся на столе.
– Именно про этот аэролит я рассказал вам в письме. Стоит он недорого. Я назвал его “камень из Рая” – просто потому, что двадцать три года назад нашел его в городке Рай. Тогда мне было всего семнадцать, но я уже прекрасно знал, чему посвящу жизнь. Моим призванием была наука. Я надеялся изобрести сплавы, которые во много раз упрочили бы наши мосты, железные дороги и машины. В то время в Рае жил очень известный и уважаемый астроном, доктор Колумбайн, – как вы понимаете, не доктор медицины, а ученый. Он написал множество научных статей и книг, и астрономы со всего света съезжались к нему за советом. Его лекции всегда собирали полные залы. Помнится, я посетил одну такую лекцию. Он поразил меня – настоящий гений со своим видением устройства Вселенной. Рыжеволосый, с растрепанными баками, он отличался невысоким ростом. Честно говоря, он был почти лилипутом. Мальчишки на улицах его дразнили, но он относился к этому с большим юмором. Маленький, яркий, пылкий человек. Он и со студентами разговаривал так же пылко, а глаза у него во время лекций горели, как лампы. После лекции я немедленно вступил в астрономическое сообщество Рая, самым выдающимся членом которого и был Колумбайн. Со временем я набрался храбрости заговорить с ним и поведал ему о своих мечтах и амбициях. Он очень внимательно меня выслушал, отнесся к моим словам с энтузиазмом и посоветовал забыть о предвзятых идеях, почерпнутых мною в учебниках. Именно доктор Колумбайн поведал мне о том, что ежедневно на Землю с неба обрушиваются сотни кусочков металлических пород из глубин нашей Вселенной. Может, именно рожденные небесами металлы откроют нам способ производства новых улучшенных сплавов и совершат еще одну промышленную революцию? В общем, я с неутомимостью неофита бросился разыскивать аэролиты и вскоре собрал приличную коллекцию. В одну июньскую ночь, когда мы с доктором работали в обсерватории, нам посчастливилось стать свидетелями падения метеорита. Затаив дыхание мы наблюдали, как неподалеку от города оставляет свой след звезда. Вы даже не представляете, с какими радостными криками мы – доктор Колумбайн в сюртуке и шляпе, а я в свитере и кепи – карабкались через чужие заборы, словно малолетние хулиганы, в поисках нашего аэролита.
– Значит, вы нашли его вдвоем? – уточнил Холмс.
– Да. Когда мы дошли до метеорита, то выяснили, что он упал в куст тимьяна. Он рухнул на растение с такой силой, что в теплом вечернем воздухе разлился резкий специфический запах растения.
– Ясно.
– Потом я поступил в университет и занялся наукой, – продолжил профессор Хардкасл. – А доктор Колумбайн продолжил свои астрономические изыскания. Тогда с ним и стряслась беда.
– Какая беда?
– Он стал жертвой какой-то странной болезни. Какой именно, я не знаю. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что, скорее всего, у него развилось заболевание мозга. В то время это было еще не так заметно. Правда, на лекциях он стал буйствовать еще больше, да и идеи начал высказывать совсем уж невероятные. Например, носился с планом постройки самого большого в мире телескопа. Хотел соорудить его на пике горы Сноудон в Уэльсе – там очень чистый воздух, и наблюдать за звездами гораздо удобнее. Колумбайн решил, что, построив телескоп поистине чудовищных размеров, он узнает, что же скрывается в самых сокровенных глубинах Вселенной.
– Ну, это можно объяснить бурной фантазией, а не только болезнью.
– Мы тоже думали, что он просто мечтатель. Он впадал в ярость, если его планы мгновенно не претворялись в реальность, и поначалу все считали, что это такое вот своеобразное проявление гениальности. Но вскоре всем уже стало ясно, что он попросту болен. Психически болен. Шли годы, и Колумбайн каждый месяц писал кому-нибудь из своих бывших друзей и коллег, требуя денег на осуществление своего проекта. Тон его писем становился все истеричнее. Ходили слухи, что доктор Колумбайн угрожал избить нескольких выдающихся ученых, если они не согласятся финансировать постройку его гигантского линзового телескопа. Пять лет назад я и сам получил от него письмо. Колумбайн писал, что лишит меня всего, что я люблю. А все потому, что я – вместе с другими учеными – лишил его того, чем дорожил он, – мечты о самом большом в мире телескопе.
– Совершенный безумец, – заметил я.
– Точно.
– Вы сказали, что получили это письмо пять лет назад, – решительно заговорил Холмс. – Вы ответили на него?
– Все его предыдущие письма с требованиями денег я просто проигнорировал. Но тут он перешел к прямым угрозам, и я сообщил об этом в полицию.
– И?
– Полицейские пытались найти доктора Колумбайна, но, как выяснилось уже позже, он к тому времени впал в полное ничтожество, спускал все деньги в питейных заведениях Уайтчепела и фактически не выходил из трактиров.
– И что же, полиции не удалось его обнаружить?
– Напротив. Три месяца спустя его труп выловили из Темзы. Тело так долго пролежало в воде, что опознать его смогли лишь по бирке химчистки на пальто ну и по именным карманным часам.
– И это, – Холмс выпустил облако дыма, – послужило неопровержимым доказательством того, что найденный в Темзе утопленник не кто иной, как доктор Колумбайн?
– В общем, да. Полиция решила именно так. Позднее его похоронили в братской могиле на кладбище Гринвича.
– И письма с угрозами сразу прекратились, – сказал Холмс. – Ну а доктора Колумбайна больше никто никогда не видел. Верно?
– Конечно! Он же был мертв.
– Так решила полиция.
– Ну да. А какие могли быть сомнения?
– Вообще-то поводы были. Вот ваш садовник, к примеру, сейчас подравнивает изгородь, и на нем ваши же сапоги. Если вдруг он очутится в Темзе в этих сапогах и опознать его будет невозможно, неужели полиция не решит, что это вы, профессор?
– Ну да… Это возможно, конечно… Но… Погодите-ка, а откуда вы знаете, что садовник носит мои сапоги? – Профессор Хардкасл удивленно выпучил глаза, скрытые стеклами пенсне, и повернулся к окну. В десяти ярдах от окна прилежно трудился садовник, мужчина лет пятидесяти или около того.
– Ваш садовник, – продолжил Холмс, соединив пальцы домиком, – недавно женился на хорошей женщине, во многом похожей на него самого, – оба они люди работящие и приветливые. Любят друг друга. Кроме того, сапоги, в которые сейчас обут садовник, вы когда-то носили сами.
– Разве? – Хардкасл пристально вгляделся в садовника. – И впрямь, мои старые сапоги! Наверное, жена, вместо того чтобы выкинуть, решила отдать их Кларксону. И, надо сказать, он и впрямь прекрасный, прилежный работник, беспрекословно выполняющий все наши просьбы. Но как вам удалось это узнать?
Холмс улыбнулся:
– Садовник никогда не наденет на работу такую дорогую обувь. Если бы он мог позволить себе пару таких сапог, то берег бы их, надевая лишь по воскресеньям. Кроме того, судя по тому, что он прихрамывает, сапоги ему явно малы. А вот вам, сэр, они несомненно были бы впору. Вы ведь носите седьмой размер?
– Восьмой.
– Разница невелика. Как бы то ни было, подаренные сапоги ему очень жмут. Но ваш садовник, боясь показаться неблагодарным, все-таки их носит – когда вы можете это заметить.
