– ищет торопливо, потому что вот-вот должно вернуться семейство, искренне привязанное к своему гостю – симпатичному и чудаковатому баварскому профессору, увлеченному одной своей лингвистикой.
Но он забыл, за чем он охотится. Он помнит только, что это жизненно необходимо, причем не только для Англии, ведущей войну с непокорными колониями, но и для его собственной безопасности, а также безопасности близкого ему человека. Он предполагает, что это должны быть какие-то заметки, скорее всего список его собственных статей, до которых ему необходимо добраться первым… Страх и торопливость нарастают, потому что, во-первых, ван дер Плацы хотя и буры, но связаны с германской разведкой в Претории и немедленно выдадут его, если узнают, кто он такой. А во-вторых, он точно знает, что в одном из шкафов, дверцы которых он открывает и закрывает в спешке, окажется Жан, его друг – семнадцатилетний сын хозяина, со снесенной выстрелом половиной лица…
– Я убил его, – выговорил он, открыв глаза.
Холодные хрупкие пальцы коснулись его лица. На фоне низкого смутного потолка он различал это истощенное белое лицо, плывущее в облачке бледных волос, пылающие странным пламенем нечеловеческие глаза. Фразу он выговорил на английском, и тихий шепчущий голос по-английски ответил ему:
– Убил ты этого отрока во гневе или ради выгоды? Он знал, что брат Антоний может читать его сновидения, хотя до конца уверен в этом не был.
– Мне не оставалось ничего другого, – так же тихо проговорил Эшер. – Он мог понять, кто я такой. Хотя нет… – Рот его горько скривился. – Я убил его по политическим соображениям… чтобы сохранить собранную информацию, с которой мне надо было вернуться в Англию. Я боялся… – Он помедлил, подбирая слово, потому что термин «подорваться» мог быть незнаком старому монаху. – Я боялся, что меня изобличат как шпиона.
«Каков эвфемизм», – подумал он, сожалея о том, сколь многое теряется при переводе мыслей и чувств в слова. Да, он боялся быть изобличенным перед этими людьми как шпион, воспользовавшийся их доверием, как мог воспользоваться для бегства краденым велосипедом, чтобы оставить его потом ржаветь на обочине.
– У меня давно уже нет права отпустить тебе твои грехи. – Хрупкие ледяные пальцы погладили руку Эшера; всматривающиеся в его лицо зеленые глаза были безумны и полны боли, но Эшер не боялся, что вампир не устоит перед соблазном крови. Затем шепот возник снова: – Я, обличавший алчных священников, продажных священников, священников, берущих взятки и оправдывающих грехи своих господ, – как я могу надеяться, что Бог прислушается к словам священника-убийцы, священника-вампира! Хотя Святой Августин говорит, что солдату позволяется убивать в бою, и грех этот может быть ему прощен.
– Я не был солдатом, – тихо сказал Эшер. – В бою один стреляет в другого, но и тот стреляет в ответ. Он просто пытается сохранить собственную жизнь.
– Сохранить собственную жизнь, – усталым эхом отозвался вампир. Похожее на череп лицо его не изменилось, лишь дрогнули веки зеленых запавших глаз. – Сколь многим пришлось умереть, чтобы сохранить мою жизнь – мое бессмертие? Я не должен был делать этого выбора, но я его сделал. Я сделал его, когда вампир, отведав моей крови, поднес свое кровоточащее запястье к моим губам и приказал пить его кровь, приказал войти в его разум, в котором тьма горела, как пламя. Я выбрал вечную жизнь и выбираю ее с тех пор еженощно.
Изнеможение давило Эшера, как свинцовое одеяло; временами ему казалось, что сон продолжается.
– А другие причины – были?
– Нет. – Холодные пальцы маленького монаха лежали на руке Эшера неподвижно. Свеча отбрасывала огромную чудовищную тень на низкий потолок; свет мерцал на острых, как иглы, клыках. – Просто я любил жизнь. Я был грешен этим изначально, еще когда жил с миноритами, маленькими братьями Святого Франциска. Я щадил себя, я любил свое тело, которое должен был презирать, любил маленькие удобства жизни – все, против чего предостерегал наш Учитель. Мне говорили, что, спасая тело, губишь душу. Так оно и вышло… Может быть, я просто не хотел предстать пред Богом, отягощенный этими грехами. Не помню… А теперь я отягощен убийствами, которые даже не могу сосчитать. В кипящее озеро крови, которое видел в Аду Данте Итальянец, меня следует погрузить целиком, до последнего волоска на темени. Вот участь, достойная того, кто пил горячую кровь из жил, чтобы продлить свое существование! Но мне даже этого не суждено!
Горестно шепчущий голос последовал за Эшером во сны. На этот раз ему привиделся каменистый берег дымящегося бурлящего озера под черным небом. Запах крови останавливал дыхание, клокотание оглушало. Взглянув вниз, он увидел запекшиеся оставленные отливом лужицы, заставляющие вспомнить анатомичку, где практиковались студенты-медики. Все они были в этом озере: Гриппен, Гиацинта, Элиза, Антея Фаррен – обнаженные, корчащиеся, кричащие от боли… По берегу адского озера в кремовом вечернем костюме шла Лидия с колбочкой в руке; волосы ее вились, отброшенные за спину; стекла очков запотевали от жара, когда она наклонялась, чтобы взять на пробу кровь из кипящего Флегетона. Эшер пытался позвать ее, но она уходила все дальше, разглядывая колбочку на просвет, и была поглощена лишь этим. Он хотел бежать за ней, но тут же обнаружил, что не может сдвинуться с места; его ноги, казалось, пустили корни в застывшей лаве. Оглянувшись, он понял, что начинается прилив, – кипящая кровь уже наползала, подбиралась к нему, готовясь поглотить за все его грехи.
Он открыл глаза и увидел Исидро, сидящего возле свечи и читающего лондонскую «Тайме». Стало быть, снаружи была ночь.
– Интересно, – негромко проговорил вампир, когда Эшер передал ему разговор со старым священником. – Получается, что он приходил в дневные часы, то есть, думаю, солнечный свет для него все-таки не препятствие. И серебряный замок на двери явно был открыт и закрыт.
– Он мог прийти и другой дорогой.
Исидро свернул и отбросил газету.
– Он мог явиться через сточные трубы. Возможно, он все эти годы знал, что этот дом принадлежит мне, а может быть, просто следил за мной, когда мы возвращались из катакомб. И, увидев, как я пытаюсь спасти вам жизнь, несомненно сообразил, куда вас следует доставить. В любом случае резиденцию мне надо искать новую, поскольку об этой уже знают и Гришин, и Элиза… Вы уже можете держаться на ногах?
Эшер заставил себя встать, хотя даже попытка умыться из принесенного доном Симоном резинового тазика вымотала его до такой степени, что он счастлив был вернуться на свое ложе: Чуть позже, отдохнув, он попросил конверт и бумагу. В течение следующего дня он написал два письма Лидии: одно
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
