автомобильной аптечкой и старой метлой.
Прежде чем приступить к оказанию первой помощи, он подметает осколки и убирает их в мусорный мешок. Затем тщательно моет руки в самодельном рукомойнике, куда мы с Алисой залили воду из пятилитровой бутылки — она спускалась, чтобы взять перчатки и, по всей видимости, чтобы выпустить пар после общения с Ремцовым — и вытирает их чистым бумажным полотенцем.
Ни дать ни взять доктор Ярцев Тимур Артурович, получите-распишитесь. Я и не знала, что он может быть таким... аккуратным и заботливым.
— Давай снимем кроссовок? — вздрагиваю, когда Яр осторожно стягивает с моей раненной ноги обувь.
— Ау, — шиплю я, когда шнурок задевает порез.
Ого, а рана-то довольно большая, даже немного кровоточит.
— Тише, малыш, сейчас обработаем, и будешь снова спасать хлам от пыли.
Вздрагиваю во второй раз, когда его пальцы касаются моей лодыжки и чуть отодвигают вниз край белого носка. Радуюсь тому, что Тимур в этот момент слишком сосредоточен на обработке раны, поэтому не замечает моей реакции на его прикосновения.
А я слежу за его действиями, затаив дыхание. Просто... есть в этом что-то такое, эмм, интимное, от чего кожа покрывается мурашками. Моментально становится жарко, кровь приливает к щекам.
— Сейчас немного пощиплет.
Тимур брызгает на рану антисептическое средство без запаха, а потом, чуть наклонившись, дует на рану. Прямо как папа в детстве.
— Что ты делаешь? — шепчу я, чувствуя, что сердце, еще немного, и вырвется из груди.
— Так будет меньше боли.
А у самого голос низкий-низкий, и взгляд скользит по моему лицу, останавливается на губах. Непроизвольно облизываю их.
Боли будет меньше, говорит? Если он о моей ране — верю. Если не о ней, то это очень спорно.
Мы с Тимуром находимся так близко друг к другу, что я могу разглядеть потемневшую радужку его карих глаз. Они гипнотизируют, лишают воли. Я чувствую пряный запах мужского тела и лимонный запах чистящего средства, которым пропахло всё вокруг. Всё мое пространство.
— Это всего лишь эффект плацебо. — Почему-то перехожу на шёпот, когда произношу эти слова.
Наверное, потому, что голос меня совершенно не слушается. Как и тело, которое умоляет-заклинает-требует притянуть этого невозможного парня за голые плечи и заставить поверить в то, что необязательно враждовать друг с другом.
Все может измениться, если я просто придвинусь ближе — мы неизбежно столкнемся кончиками носов и...
Тогда случится очередная катастрофа. А может она уже случилась вчера, это до нас только сегодня ударная волна дошла?
Тимур
Магнитом тянет к этой бедовой девчонке.
Дальше этой мысли боюсь идти, могу не выбраться. Заниматься самоанализом — не мой конёк, хотя, не спорю, в нашем случае не помешало бы.
А случай реал тяжелый, раз меня клинит от одного встречного взгляда Зои. Глаза. Губы. Еще раз глаза. Даже шелест её тихого дыхания успел уловить.
Шелест, блин. Может я перепутал, и это у меня крыша прошуршала мимо? Ага, она еще вчера сказала «Адьёс, амигос» и оставила меня одного разбираться со своим сердцем. Ну типа — я предупреждала, но ты не послушался.
И почему у моей крыши голос Льва?
Увы, даже это не помогает. Чары ботанички куда сильнее, раз я не могу перестать пялиться на нее.
Утешает одно — Зоя пялится в ответку, дыша через раз.
Боится, что ли?
После вчерашнего не удивительно, я повел себя, как мудак. Надо было просто подыграть ей, поелозить губами по губам, а не отбирать у девчонки первый поцелуй.
Почему я уверен, что он был первым? Ну до этого ботаничка крайне ожесточенно отбивала все мои попытки покушения на святое, даже зубки показала и по причинному месту зарядила, так что все сходится.
Ладно, украл первый. А на второй почему зарюсь?
Может, думаю, что смогу вышибить клин клином? А там, по идее, сработает эффект плацебо, и я перестану сходить с ума.
Если не перестану? Что дальше?
Почему-то думать об этом сейчас не хочется. Не получается.
Хочется лишь одного.
Уже готов послать весь мир к чертям и поцеловать ботаничку, но совсем рядом раздается такой сильный грохот, что я только и успеваю, что дернуть Зою на себя и прикрыть двумя руками, пытаясь защитить.
Нас накрывает слоем пыли и песка. Слава богу, потолок остается на месте.
— Эй, какого черта?! — ору Рему, когда наконец-то грохот стихает.
Молчание в ответ настораживает. Неужели они там с Алисой учинили беспредел? Сами-то хоть живы, надеюсь???
— Надо бы их проверить, — говорю Зое, которую все еще обнимаю двумя руками и прижимаю к груди.
— Д-да, конечно.
— Испугалась? — заглядываю в глаза мышке.
Дрожит, ресничками хлопает. А потом кивает и выдыхает:
— Ужасно.
— Не бойся, я рядом.
Самое удивительное, что слова эти даются мне очень легко. Хотя нет, самое удивительное — это видеть в глазах Зои небольшое, но все-таки… восхищение. Как будто только что признался в том, что по ночам переодеваюсь в костюм Супермена и спасаю город от преступников.
Почему-то, рядом с ботаничкой появляется такое чувство, когда ты готов стать чертовым героем, кем угодно, лишь бы она продолжала смотреть именно вот так, как сейчас. Без укора, без ненависти.
— Встать сможешь?
— Да.
— Погоди, надо рану заклеить пластырем, — вновь лью на руки антисептик, вытаскиваю из герметичного пакетика пластырь и клею поверх обработанного пореза. — Вот так. До свадьбы заживет.
Ботаничка тушуется, смущенно отводит взгляд в сторону. Я и сам не знаю, с чего вообще ляпнул эту банальщину.
Ладно, слово не воробей, в конце концов.
Помогаю Зое натянуть кроссовок и, убедившись, что с ней все в порядке, помогаю спуститься с тумбы.
Когда мы поднимаемся наверх, сразу убеждаюсь в том, что
