поезда с световым пунктирным узором окон.
— Дайте угадаю, сейчас вы скажете, что это была демо-версия другого мира, для того, чтобы приобрести полную версию, я должен поставить подпись кровью на длиннющем договоре, половина которого напечатана мелким шрифтом? — сказал я. Вообще я еще не видел тощего парня с «козьей ножкой», но точно знал, что он стоит за моей спиной.
— А ты бы подписал? — серьезно спросил незнакомец. И расхохотался, не дожидаясь ответа. — У тебя такое смешное лицо сейчас. Расслабься, это просто твой сон, ничего больше.
— Точно? — я похлопал себя по бокам, сунул руку в карман, наткнулся на что-то твердое. Ну да, тот самый брелок-бляха. Серого металла с силуэтом шишиги. В заднем кармане завибрировал мобильный телефон. Я замер. — Вопрос ведь в том, где я проснусь. В доме Епифана или на подъезде к Новосибирску на верхней боковой, когда проводник ткнет меня в бок и сообщит, что сортир через полчаса закроют.
— А еще голову мне морочит с какой-то подписью! — незнакомец снова заржал и затянулся. Кончик самокрутки вспыхнул ярче и снова выхватил из мрака его худое лицо, похожее на голый череп. — Нашел тоже Вельзевула… Второй вариант в твоем изложении — это настоящий триллер. Прямо-таки, ночной кошмар!
Да? Я мысленно представил себе себя, выходящего из аудитории вслед за вчерашней школьницей в обтягивающей тугую задницу юбке. А потом в маленькой квартире с «бабушкиным ремонтом», за столом с потрескавшейся полировкой и тетрадкой конспектов. Как я с третьего ряда потоковой аудитории слушаю унылую лекцию от препода, которому давно уже пора на пенсию. А вот я на скамейке в парке, обнимающий одной рукой ту девушку, которая пару кадров назад виляла передо мной задницей, а в другой руке — бутылка темного пива. А вокруг — стайка таких же оболтусов, с которыми мы прогуливаем пару.
Телефон, тем временем, продолжал вибрировать, но доставать его мне почему-то не хотелось. Но тут я с ужасом понял, что левая рука уже потянулась к заднему карману. Нет, блин, нет!
Перед глазами замелькали другие лица. Яростный зеленый огонь в глазах Натахи. Кашляющий смех Гиены. Изуродованное лицо Епифана. Мерзкая самоуверенная улыбка на губах Матонина. Бездонные темные глаза Талтуги…
Зазвенели колокольчики. Призрачная фигура шаманки раскинула руки, ее длинные темные волосы взлетели мрачным ореолом вокруг бледного лица.
Я до боли сжал в руке бляху из серого металла. Бисеринки пота выступили на лбу от напряжения.
Сквозь шипение ненастроенного радиоприемника снова прорвались знакомые слова:
«…другой говорил задаваться не надо как сядем в него так и сойдем…»
Я почувствовал, как мои пальцы коснулись прохладного скользкого пластика, ухвалили его и потащили вверх. Вибрация передалась всей руке…
— Богдан! — прорвался сквозь мрак женский голос. — Богдан! Проснись!
Сознание снова на миг затопила темнота. Кто-то осторожно тряс меня за руку. Я дернулся и открыл глаза. Было темно, в ноздри ударил запах гари.
— Богдан, уже светает, твоя очередь дежурить, — сказала Натаха шепотом.
И тут меня аж затрясло. Сон, твою мать, просто сон! Я повернулся на бок и сунул руку в задний карман джинсов. Пальцы наткнулись на холодный металл бляхи-брелока.
— Фух, — я поддался порыву и обнял Натаху. Та крепко сжала объятия в ответ, потом отстранилась.
— Плохой сон? — спросила она.
— Вроде того, сказал я, вытирая взмокший лоб. — Если это сон был, конечно… Что вокруг происходит?
— Мужики подрались через два двора от нас, — сказала Натаха. — Один пришел с колуном и начал рубить забор. Хозяин выскочил, пальнул из ружья, первый бросил топор и бежать. А третий ему навстречу. Двое накостыляли первому, а сейчас все трое сидят на крыльце, квасят и обсуждают, кто забор будет чинить.
— И все?
— Все, — Натаха усмехнулась. — Других происшествий не было.
— Тогда пост принял, — сказал я, спуская ноги с кровати. — Приятных сновидений и все такое.
Я встал и снова оказался слишком близко к Натахе. Всем телом ощутил жар ее кожи. В темноте моя ладонь коснулась крутого изгиба ее бедра. Я замер. Она вздрогнула, но не отстранилась. Даже придвинулась еще чуть ближе. Дыхание ее стало прерывистым, я почувствовал его на своей щеке. Ее ладонь накрыла мою ладонь.
— Тебе пора… — жарким шепотом и с ноткой сожаления выдохнула Натаха. Отстраниться от нее стоило просто нечеловеческих усилий. Мелькнула даже предательская мысль, что может хрен с ним, с этим дозором? Натаха коротко коснулась губами моих губ. Имитация поцелуя как обещание чего-то большего.
Я сжал ее еще раз в объятиях и отпустил. Сделал шаг к двери, услышал, как за моей спиной скрипнула под Натахой кровать.
Вышел на крыльцо, поежился. Серые рассветные сумерки были затоплены наползшим с реки туманом. Брррр… Это же мне сейчас неподвижно стоять надо будет. Окочурюсь нафиг! Я вернулся в дом и пошарил в куче одежды на вешалке. Выудил покоцаный жизнью бушлат, в которых таких как я троих завернуть можно, и серую вязаную шапку. Взял дробовик и снова вышел во двор.
Прислушался. Первые проснувшиеся пичужки уже голосили, где-то вдалеке брехали собаки. А совсем даже невдалеке три пьяных голоса не в лад пели незнакомую песню. Я вышел на дорогу и направился к вышке. Той самой, на вершине которой нес бессменную вахту фанерный часовой.
Пока шел, поневоле прислушивался к пению. Песня была разухабистой, матерной и, похоже даже с каким-то сюжетом и бесконечным каким-то количеством куплетов. Главной героиней была императрица Елена, второстепенными — разные мужики, которые правдами-неправдами пытались пролезть в ее фавориты. Каждый куплет начинался со строчки: «Пришел…такой-то… ко двору», и потом расписывалось, как он расхваливает свои достоинства, а к припеву с ним обязательно случалось что-то плохое. И шальная императрица придумывала для каждого какое-нибудь очередное остроумное наказание. На словах о том, как незадачливого манерного француза с умелым языком отправили ублажать трех толстых поварих я как раз подошел к лестнице на вышку.
Половины ступенек не хватало, доски посерели от времени, а кое-где и прогнили. Грозной эта штука смотрелась только издалека. Но пулемет был настоящим. Правда явно старым. Похож на британский Виккерс, времен чуть ли не первой мировой. Видел как-то похожий на блошином рынке на Удельной.
Встал рядом с фанерным часовым. Лицо у того было нарисовано даже где-то реалистично, если бы кто-то потом не пририсовал углем идиотские закручивающиеся усики. Еще была на лбу какая-то надпись, но ее затерли, не разобрать.
— Ты чо, пес!!! — песня смолкла, раздался звук смачной плюхи. — Она бы не стала брать в рот у какого-то там корнетишки!
— Дык как бы она тогда хуй ему откусила? — возразил второй пьяный голос.
