то с кем и за кого? Эту тайну она унесла с собою в могилу.
Я забыл попросить тебя не расспрашивать Риту об этой ужасной ночи. Ясно, она пережила что-то страшное, но не хочет или не может сказать. При малейшем намеке она бледнеет и трясется.
Представь, если Франческа была больна и в припадке билась у ее постели. Тут и более крепкий человек, чем Рита, мог бы упасть в обморок.
Да я, кажется, никогда в жизни не забуду того ужасного крика, когда она очнулась и увидела труп у своих ног.
Старик убежден, несмотря на то что в окрестности все спокойно, что смерть Франчески – дело рук вампира.
Дескать, он убил ее, буквально убил, а не засосал за то, что она помешала ему наслаждаться кровью, а быть может, и любовью Риты.
По мнению моего старика, бедная девушка погибла, защищая свою подругу.
Конечно, Рита многое могла бы тут прояснить, но я еще раз убедительно прошу тебя не расспрашивать ее. Пусть она сначала успокоится. А твое личное мнение я бы очень и очень хотел знать.
Распорядись, голубчик, поставить кушетку посредине комнаты, около – столик или этажерку для цветов и книг.
Букет розанов каждое утро я уже распорядился доставлять к вам.
Любимая канарейка Риты также прибудет в лесной дом, и я боюсь, что эта певунья обеспокоит тебя больше, чем моя бедная, бледная голубка. Она стала такая молчаливая и печальная! О свадьбе я не смею и заикнуться.
И скучно же мне будет одному!
Утешусь тем, что большую часть дня буду проводить у вас.
Сегодня свежо. Распорядись протопить печи и даже камин. До вечера.
Д.»
– А вот и еще, – протянул Карл Иванович другой листок.
«Конечно, – снова читал Джемс, – я далек от мысли считать свою беседу такою же интересною, как твоя. Ты ведь великий ученый! А все же, говоря правду, мне неприятно видеть, что Рита, моя невеста, отдает тебе такое предпочтение. Как-никак, а мое положение становится смешным.
Пока Рита жила в лесном доме, мне ваши отношения в глаза не бросались, все было как-то естественно.
Не замечал, что ли, я их… или их правда не было. После своей летаргии или обморока, как хочешь назови, Рита страшно переменилась.
У ней каждый день новые капризы: три или четыре часа во время заката солнца она сидит одна, да притом еще тщательно запирается.
Обедать и завтракать со всеми она также отказалась. Ей подают отдельно, в ее комнате, и я часто вижу, что блюда уносят почти нетронутыми. Она наотрез отказалась, чтобы Лючия жила около нее. „Будет с меня и одной Цецилии“, – говорит она, не соображая, как обижает этим бедную девочку.
Несмотря на эти ненормальности, Рита заметно поправилась: бледность и вялость исчезли, она так же свежа и розова, как розы на ее груди.
Даже смерть одного за другим обоих итальянских лакеев, что сама же она привезла из Венеции, не произвела на нее никакого впечатления. И в том и в другом случае она только пожала плечами и отказалась сопровождать гробы на кладбище.
Ожидая тебя или собираясь в лесной дом, она еще больше оживляется, глаза ее сияют.
Со мной она холодно-вежлива, несмотря на то что я исполняю все ее желания.
Даже исполнил такое безрассудство, как оставить гроб посредине капеллы. Она к нему питает какую-то болезненную нежность и навещает его по нескольку раз в день.
Когда она очнулась после летаргии и я сообщил ей, что мы, считая ее умершей, заперли ее кабинет-салон и решили никогда туда не входить… и что в горе мы забыли взять оттуда канарейку и что теперь, когда все кончилось так хорошо, надо спешить спасти птичку, – она холодно отвечала: „К чему, оставь все по-старому“.
Вообще, я перестал ее понимать. Да и будь на твоем месте другой мужчина, дело много бы обострилось, и не ручаюсь, чем бы кончилось. Тебе же я верю и думаю…»
– Конца нет, – сказал Карл Иванович, видя, что Джемс вертит листок в разные стороны.
Затем Джемс взял первый попавшийся листик и прочел:
«Мне несказанно жаль, но я никак не могу быть сегодня у вас, мои милые. Альф, прошу тебя, проследи, чтобы хорошо натопили комнаты Риты и чтобы она сама не снимала теплой шали.
Она такая бледная и слабая, что у меня сердце обливается кровью.
Вчера я даже не решился попросить ее спеть.
На все мои вопросы твердит одно, что здорова, а „только очень холодно у вас в горах“. Доктора по-прежнему не хочет видеть.
Вот счастливая неожиданность, только что хотел отправить эту записку, как получил посылку из Парижа: прекрасную теплую накидку.
Закутай в нее Риту… Ну, право, хоть поздно, и на четверть часа, а я приеду, мне кажется, что красный плюш выгодно оттенит ее черные волосы и оживит бледное лицо. Кланяюсь.
Д.»
Прочитав письма, Джемс обратился к Карлу Ивановичу и спросил:
– А что вы сами думаете об этих письмах?
– Мне кажется, мистер, что вы ошиблись, предполагая, что граф Дракула выехал из замка. Скорее можно предположить, что друг его Альф приехал в лесной дом и почему-то туда же переселилась и невеста Рита.
Причиной могла послужить смерть m-lle[109] Франчески. Граф Дракула остался в замке и очень заботился о своей невесте. В этой куче записок часто говорится то о том, чтобы хорошо топить комнаты, то о перестановке чего-либо из мебели; высказываются заботы о свежих цветах, новых книгах, нотах и так далее.
Комнаты, несомненно, те две, что и посейчас стоят нетронутыми в Охотничьем доме. Даже красная плюшевая накидка, о которой вы читали в последнем письме, лежит до сих пор в ногах кушетки, той самой, что граф просит выдвинуть на середину комнаты.
Вы совершенно правы, Карл Иванович, я и сам оставил мысль о том, что граф покинул замок. Но что сталось с ним и другими? Здесь говорится о смерти Франчески и двух итальянских лакеев, значит, дух смерти царил в замке. Но не все же поголовно перемерли?
– А вы обратили внимание, что в письмах упоминается о летаргическом сне m-lle Риты? – ответил Карл Иванович вопросом на вопрос.
– Это что-то совсем смутное и непонятное, – сказал Джемс.
– Если вы перечтете весь ворох этих записок, как перечел их я, – продолжал Карл Иванович, – то, наверное, придете к тому же заключению, что и я, а именно: невеста была переселена из замка в лесной дом и занимала там известные уже вам
