его к нёбу. Потом все-таки откусить. Дать ему раствориться во рту. Проглотить, но все еще чувствовать сладость. Смаковать.
Когда с кексом было покончено, мы увидели, что по противоположному берегу шагает группа молодых немецких солдат.
– Ну и дуболомы! – хихикнула я и давай им махать.
Ханни с Трюс последовали моему примеру. Замахали, полулежа в траве, весело, задорно. Мы чувствовали себя сильными, неуязвимыми. Солдаты смущенно помахали в ответ и потопали дальше. Я никак не могла стереть с лица улыбку. Мной овладело старое, полузабытое ощущение свободы. С пистолетами в карманах, слизывая с кончиков пальцев последние крошки кекса, мы всё махали им вслед. Трюс легла на спину и с улыбкой уставилась в голубое небо, по которому беспечно плыли облака.
– Когда война кончится… – начала она.
Выглянуло солнце. Мои пальцы выстукивали на коленках какой-то ритм, танцевали, перенося меня в прошлое. Танцевать. С Петером.
– Когда кончится война, – сказала я, – я буду танцевать. И петь. И забуду все плохое.
– И еще мы будем есть, – подхватила Ханни. – Чего желаете? – Она проводила взглядом солдат вдалеке, лизнула все еще сладкий палец. – Жаркое из фрицев с бокальчиком хорошего вина? – Она засмеялась и великосветским тоном добавила: – Отстрел дичи всегда должен сопровождаться ее дегустацией.
– Нет уж, пусть дичь и свежая, мне она не по вкусу, – отозвалась Трюс.
– А если с тушеными грушами, Трюс? – спросила я.
– Филе нацистской свиньи с шампиньонами? – предложила Ханни.
– Жареный дикий фриц, – фантазировала я. – Как тот, что сейчас прошел мимо. С картофельным салатом.
– Наци-рагу! – выкрикнула Трюс, видимо тоже проголодавшись.
Мы и раньше изобретали аппетитнейшие рецепты, ощущая на языке вкус воображаемых деликатесов, но блюда из фрицев – это было что-то новенькое.
– Фриц под маринадом! – продолжала я.
– Грудка дикого фрица с сельдереем, – придумала Трюс.
– Копченый дикий фриц на подушке из квашеной капусты, – мечтательно проговорила Ханни.
Мы все рассмеялись. И Трюс громче всех.
С тех пор, как к нам присоединилась Ханни, сестра… как бы это сказать? Чаще чувствует себя в своей тарелке, что ли? Не во время операций: тогда мы все трое натянуты, как пружины. Но в остальное время – да.
Я вздыхаю, вспоминая тот день, и поворачиваюсь на бок. В нос проникает затхлый запах простыни. Я ощупываю языком нёбо. Во рту пусто. Над крышей гудят самолеты. Вдалеке надрывается сигнал воздушной тревоги. «Предупредить Трюс», – успеваю подумать я. А потом проваливаюсь в темноту. И засыпаю.
33
– Тебя зовут Фредди?
Меня окликает какой-то мужчина. Он стоит на другой стороне Крейсвег в ясном свете зимнего утра. Я держу путь в мастерскую на Бюргвал, где мы стали собираться после того, как немцы узнали про Вагенвег.
Я оборачиваюсь на оклик и отчетливо вижу зовущего: мужчина лет сорока, на велосипеде, на голове кепка.
– Да, – отвечаю я машинально и вижу: он сует руку в карман пальто.
О нет! Я рву на себя руль, сворачиваю в соседнюю улицу, кручу педали, быстрее, быстрее. Он стоял совсем близко, слишком близко! Теперь-то мне точно конец. Мимо пролетают дома. Люди с тачками. Физиономия Мюссерта на афишной тумбе. Киоск с немецкими газетами. Где-то рокочут самолеты, но сирена молчит.
Я делаю крюк по Ауде Зейлвест. Проношусь мимо средней школы, мимо пустых магазинов. До самого обводного канала Гастхейссингел я не сбавляю скорости. Даже не знаю, гонится ли он за мной, но обернуться – значит потерять время.
На канале я встречаю Трюс. Отдуваясь, подъезжаю к ней, вся в поту, голова кружится, того и гляди, грохнусь в обморок.
– Какой-то мужик, – задыхаясь, выпаливаю я, – спросил, зовут ли меня Фредди.
– Как он выглядел?
Как выглядел… я помню только руку, скользящую в карман.
– Как он выглядел, Фредди?
– Кепка, темное пальто, на вид лет сорок. – Я пожимаю плечами. – Или пятьдесят.
– Ты остальным-то не говори, – советует Трюс. – А то еще решат, что ты…
– Что я что?
– Что ты его к нам привела.
Я вытираю со лба холодный пот. Если они и вправду так подумают… Мне прекрасно известно, что тогда будет.
– Да ну тебя! Никому это и в голову не придет! – зло рявкаю я.
В окружении стеллажей с железными трубками, стальных балок и свисающей с потолка лебедки мы – Франс, старик Виллемсен, Вигер, Румер, Ханни, Трюс и я – обсуждаем, как можно спасти Абе и Сипа. Со стороны может показаться, что мы разговариваем как ни в чем не бывало, но глаза каждого пристально изучают, оценивают остальных, порой в них вспыхивает угроза. Я вижу, как замкнута и напряжена Трюс, как щурится Ханни. Внезапно мы уже не «мы». Старик Виллемсен надолго задерживает на мне взгляд. Неужели предатель – он? Или он думает то же про меня и потому подослал ко мне того мужика? Я неуютно поеживаюсь. Мама давно говорила: теперь никому доверять нельзя.
Сейчас декабрь, градусов пять ниже нуля, и стужа просачивается сквозь стены дома. Запахи не чувствуются. Лица остальных серые как пепел, губы побелели. Мои ноги, руки, пальцы дрожат. Поджав плечи, я похлопываю себя по спине, пытаясь согреться. Здесь не намного теплее, чем на улице: все, что только можно, даже дверные рамы, уже сгорело в печке. Но мы рады, что нашли эту мастерскую.
Встречаться на улице опасно. Франс рассказывает, что в Роттердаме фрицы угнали на работу больше пятидесяти тысяч мужчин.
– Пятьдесят тыщ? – не верит Виллемсен. – Так много? Да еще и на прошлой неделе? Юг уже свободен, а здесь они по-прежнему устраивают облавы?
Будто ты не знаешь, на что способны фрицы, думаю я, глубоко вздыхаю и снова чувствую на себе пристальный взгляд старика. Подпирая рукой поясницу, он пытается выпрямиться.
– Ох, и почему здесь нет ни одного стула?
Опять он со своей спиной! Что за театр?
– Франс, кстати, а где ты был в тот четверг? – как бы между прочим интересуется Ханни.
«Тот четверг». Так мы это называем.
Я смотрю на Франса. Дружелюбно и с непроницаемо спокойным видом он отвечает:
– У моего человека в полиции.
У его человека в полиции… Ради нашей собственной безопасности Франс ничего о нем не рассказывал. Кто такой этот его информатор, когда они встречаются – ничего.
Ханни кивает.
– Если хотите знать, – вдруг сообщает Виллемсен, – я как раз выезжал из-за угла, когда увидел тот грузовик с нацистскими крысами. – Старик взял со стеллажа железную трубку и опирается на нее.
– Может, это был Мари Андриссен? – говорю я.
– Фредди, прекрати, – раздраженно бросает мне Франс.
– Может, он хотел от нас избавиться? Тебе не кажется странным, что их с женой как раз тогда не было
