Здесь вполне уместно привести выдержку из злополучного письма Андреюшкина, из-за которого заварилось все это дело. Тогда этот горе-конспиратор писал открытым текстом нижеследующее: «Возможна ли у нас социал-демократия, как в Германии? Я думаю, что невозможна; что возможно — это самый беспощадный террор, и я твердо верю, что он будет, и даже в непродолжительном будущем; верю, что теперешнее затишье перед бурей. Исчислять достоинства и преимущества красного террора не буду, ибо не кончу до окончания века, так как он мой конек, а отсюда, вероятно, выходит и моя ненависть к социал-демократам. 10-го числа из Екатеринодара получена телеграмма, из коей видно, что там кого-то взяли на казенное содержание, но кого, неизвестно, и это нас довольно сильно беспокоит, т. е. меня, ибо я вел деятельную переписку с Екатеринодаром и потому беспокоюсь за моего адресата, ибо если он тово, то и меня могут тоже тово, а это нежелательно, ибо поволоку за собой много народа очень дельного».
Вслед за тем были арестованы Ульянов, Лукашевич и другие причастные к их делу лица, и только четырем из них удалось скрыться за границей. О впечатляющем успехе Департамента полиции министр внутренних дел граф Д. А. Толстой поспешил немедленно всеподданнейше доложить Александру III, который удостоил своих верных слуг следующей резолюцией на докладе: «На этот раз Бог нас спас, но надолго ли? Спасибо всем чинам полиции, что не дремлют и действуют успешно, — все, что узнаете более, присылайте».
Наследник престола великий князь Николай Александрович записал в своем дневнике 1 марта 1887 года: «Надев Преображенский мундир, поехал с Папа в крепость (на панихиду по Александру II в Петропавловской крепости. — Б. Г., Б. К.). В это время могло произойти нечто ужасное, но, по милости Божией, все обошлось благополучно: пятеро мерзавцев с динамитными снарядами было арестовано около Аничкова! После завтрака у дяди Пица (великий князь Павел Александрович, брат Александра III. — Б. Г., Б. К.) поехали на железную дорогу и там узнали об этом от Папа. О! Боже! Какое счастье, что это миновало…» 9 марта 1887 года «счастливый» наследник записывает: «Перед завтраком Папа представлялись агенты тайной полиции, арестовавшие студентов 1 марта; они получили от Папа медали и награды, молодцы!»
Находившийся к тому времени в отставке бывший товарищ министра внутренних дел генерал Оржевский, посетивший 14 февраля 1888 года генеральшу Богданович, подвигнул хозяйку на следующую запись в дневнике: «Пришел Оржевский. Продолжает ругать Грессера, опять рассказал, как было дело 1 марта. Этих людей — Андреюшкина, Генералова и третьего (забыла) — выследили филеры, полиция ни при чем. Сыскное отделение при градоначальнике получает ежегодно 120 тысяч и ничего ровно не делает, а на те же дела Третье отделение получает на всю Россию 90 тысяч, а это отделение и открыло этих злоумышленников»[70].
К дознанию, проводившемуся под руководством директора Департамента полиции П. Н. Дурново и прокурора М. М. Котляревского, было привлечено 42 человека. Александр III пристально следил за ходом следствия и в свойственной ему непосредственной манере реагировал на все его перипетии. Абсолютное пренебрежение элементарными правилами конспирации со стороны Андреюшкина привело к провалу всей фракции, и при обыске у него были найдены неотправленные письма, в числе адресатов которых находилась народная учительница из Екатеринодара двадцатисемилетняя А. А. Сердюкова. Во время обыска у нее изъяли письма незадачливого террориста, в которых он подробно сообщал о своей революционной деятельности, вступлении в организацию и подготовке цареубийства. Эти вещественные улики позволили привлечь ее к дознанию по делу, а затем и к суду по обвинению в недоносительстве[71].
Первыми не выдержали допросов и стали давать признательные показания сигнальщики Горкун, Волохов и Кангер. 8 марта Лукашевич представил следствию письменное объяснение, в котором признавал существование террора как роковую необходимость, как стихийное явление до тех пор, пока будут в таком полном разладе политика правительства и убеждения передовой части русской интеллигенции. Мы же сосредоточимся на разборе и анализе роли, которую сыграл во фракции, в ходе следствия и суда по ее делу брат В. И. Ленина Александр (1866–1887), студент естественного факультета Петербургского университета с 1883 года.
А. Ульянов после вступления в феврале 1887 года в члены фракции вместе с Лукашевичем занимался в организации составлением ее программы. В своих письменных показаниях в ходе следствия 20 марта он, обосновывая необходимость создания такой программы, в частности, писал: «Все были согласны, что ни в одной из существующих программ не выставляется достаточно рельефно главное значение террора, как способа вынуждения у правительства уступок, и не дается удовлетворительного объективно-научного объяснения террора, как столкновения правительства с интеллигенцией… переходящего при известной степени обострения в открытую борьбу. Поэтому и было решено формулировать наш взгляд на террор в особой специальной террористической программе». Свое авторство и приоритет в составлении этой программы Ульянов подтвердил весьма необычным и рискованным способом: оригинальный текст программы во время многочисленных обысков у членов фракции обнаружен не был, но он вполне добровольно и подробно по памяти восстановил ее, сидя в камере Петропавловской крепости.
Поступок Ульянова явно выпадал из правил революционной этики, предписывающей не давать признательных: показаний в ходе дознания и судебного разбирательства. Ульянов же вполне добровольно и сознательно передал в руки следствия уликовый материал, которым оно совершенно не располагало, — материал такой убедительной и доказательной силы, что он открывал дорогу прямо на эшафот не только непосредственным исполнителям планировавшегося цареубийства, но и автору и другим членам террористической фракции.
На момент его ареста следствие не располагало практически никакой информацией о его конкретном участии в заговоре на цареубийство и той роли, которую он играл во фракции. Картина прояснилась только после показаний Горкуна, Кангера и самого Ульянова, который сразу же на первом допросе 1 марта добровольно признал свою принадлежность к фракции и участие в подготовке цареубийства путем приготовления некоторых частей снарядов и заправки динамитом бомбы. Вместе с тем он не упоминал о себе как об одном из инициаторов и организаторов покушения на жизнь царя, а также в категорической форме отказался давать какие-либо показания на своих товарищей. После этого его допрашивали еще 5, 11, 19, 20 и 21 марта. На всех этих допросах, кроме последнего, он отрицал свою руководящую роль, но 21 марта полностью и безоговорочно признал ее, собственноручно написав: «Мне одному из первых принадлежит мысль образовать террористическую группу, и я принимал самое деятельное участие в смысле доставления денег, подыскания людей, квартиры и проч. Что же касается до моего нравственного, интеллектуального участия в этом деле, то оно было полное, т. е. все то, которое дозволяли мне мои способности и сила моих знаний и убеждений».
На эту последнюю фразу Александр III отреагировал в присущем ему ироническо-назидательном стиле, написав на полях его показаний: «Эта откровенность даже трогательна!!!» Лукашевич пишет в своих воспоминаниях: «Когда я увиделся в первом заседании с Ульяновым на суде, то он, пожимая мне руку, сказал: „Если вам что-нибудь будет нужно, говорите на меня“, — я прочел в его глазах бесповоротную решимость умереть». Выступавший в роли обвинителя на суде прокурор Н. А. Неклюдов, который, по свидетельству А. Ф. Кони, учился до 1857 года в пензенской гимназии у И. Н. Ульянова и питал к нему особую любовь, не без сарказма заметил на судебном заседании: «Вероятно, Ульянов признает себя виновным и в том, чего не делал».
Тень близкой смерти уже накрыла его своим черным крылом, и, смирившись со своей неминуемой гибелью, Ульянов не пытался спасти себя, а стремился лишь всеми доступными ему средствами выгородить своих товарищей, которые в меньшей, по сравнению с ним, степени были замешаны в заговоре. Он, как выразился один народоволец, «…готов был дать повесить себя двадцать раз, если бы мог этим облегчить судьбу других».
Из 15 человек, привлеченных к суду по делу фракции, лишь один Шевырев стойко держался до самого конца, категорически и бесповоротно отрицая все имевшиеся против него улики и показания, чем вызвал гневную реакцию Александра III, писавшего на докладах: «От этого негодяя ничего не добьемся, конечно, больше и не скажет».
21 марта дознание было завершено и передано для дальнейшего направления в суд прокурору Санкт-Петербургской судебной палаты. 28 марта мать Александра и Анны Ульяновых, также арестованной по этому делу, стараясь спасти сына от верной смерти, обратилась с письмом к Александру III, в котором писала: «Сын мой был всегда убежденным и искренним ненавистником террора в какой бы то ни было форме. Таким я знаю его до последних каникул (в 1886 г.)… (Реакция царя: „Хорошо она знает сына!“) Если у сына моего случайно отуманился рассудок и чувство, если в его душу закрались преступные замыслы, — Государь, я исправлю его…» (Реакция Александра III: «А что же до сих пор она смотрела».) Окончательная резолюция царя на прошении 30 марта гласила: «Мне кажется желательным дать ей свидание с сыном, чтобы она убедилась, что это за личность ее милейший сынок, и показать ей показания ее сына, чтобы она видела, каких он убеждений».
