неспособность остановить побег дочери, особенно если она находилась под охраной как матери, так и отца. Это однозначно расценят именно как предательство. В лучшем случае — отставка, потеря всех званий и наград, изгнание с позором. В худшем — обвинение в государственной измене и казнь. Император суров к тем, кто его подводит.
Могу ли я обречь отца Милы на такую судьбу? Тёща меня не волновала, а вот Лана? Она меня два раза вытаскивала и там на Аваре помогла. Нет, не мог я её подставить.
И третье — самое главное, на мой взгляд.
Я был уверен — почти на сто процентов — что Миле в голову эту идею вложила её мать, а уже она подключила Леру… Почему-то в этом я не сомневался ни секунды. Слишком хорошо продуман план, слишком много деталей учтено. А Мила импульсивна, действует обычно по наитию. Лера, конечно, более расчётлива. Но здесь видна рука опытного интригана, кто-то, кто привык просчитывать ходы на несколько шагов вперёд. И мать Милы сейчас не в фаворе у императора — это было очевидно по тому, как изменилось к ней отношение при дворе, по тому, как её влияние пошло на убыль.
Кроме того, я сильно подозревал, что это всё — очередная проверка со стороны императора. Ещё один тест, призванный определить мою лояльность, мои истинные намерения.
Ведь предыдущие две проверки, по сути, провалились. Оба раза я действовал не так, как им планировалось. Особенно во второй раз. Сначала эта драка с начальником контрразведки — я должен был проявить слабость, дать себя запугать, отступить. Но вместо этого я дал отпор, доказал, что не намерен сдаваться. А какое было запланировано продолжение, я собственно узнать не успел из-за взрыва. Но почему-то нисколько не сомневался, что продолжение должно было быть.
Собственно, начальник СБ косвенно подтвердил это, когда в одном из разговоров заявил, что начальник контрразведки был мстительным человеком. Намёк был прозрачным — после драки должна была последовать месть, ещё один раунд испытаний. Но взрыв всё нарушил.
Не третья ли это часть марлезонского балета, задуманного императором? Проверка на лояльность, замаскированная под заботу о безопасности семьи?
Если я соглашусь на побег — это будет равносильно признанию в предательстве. Дезертир, бегущий с поля боя. Трус, выбирающий бегство. Это именно то, что они хотят увидеть?
А тёща рвётся выполнить все приказы императора, стремится вернуть его расположение любой ценой. Уверен, что меня она, как раньше не любила, так и сейчас терпеть не может. Слишком удобный случай — под видом заботы о дочери избавиться от неудобного зятя, выставив его дезертиром или предателем. Организовать побег, подтолкнуть Милу к этому решению, а потом донести императору: Видите, Ваше Величество? Я же говорила, что он недостоин доверия. Первая же серьёзная угроза — и он бежит, как крыса с тонущего корабля.
— Алекс, — голос Милы вернул меня к реальности, разорвал нить моих размышлений. — Ты слышишь, что мы говорим? Ты вообще нас слушаешь?
Перевёл взгляд с потолка, на который неосознанно уставился во время размышлений, на её лицо.
— Слышу, — ответил ей, медленно, выбирая слова. — Просто думаю. Взвешиваю все за и против. Это серьёзное решение, Мила. Мы не можем принять его импульсивно.
— И что ты думаешь? — в её глазах читалась надежда, смешанная со страхом услышать отказ.
Я сделал глубокий вдох — насколько позволяли повреждённые рёбра — и медленно выдохнул.
— Думаю, что это плохая идея, — медленно произнёс я, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом.
Мила вздрогнула, будто я её физически ударил. Лицо побледнело, глаза расширились.
— Но почему? — в её голосе звучало непонимание, граничащее с отчаянием. — Здесь опасно! Они уже дважды пытались тебя убить! И в следующий раз могут добиться своего! Ты не можешь этого не понимать?
— Именно поэтому бежать нельзя, — ответил я как можно спокойнее. — Здесь опасно, да. Но я хотя бы знаю, откуда может прийти угроза. Знаю расклад сил, знаю, на кого можно положиться, а кого стоит опасаться. Знаю, что нам придут на помощь. Да, остаются варианты, что они могут добраться до нас раньше помощи, но здесь помощь будет помощь в любом случае рано или поздно. Здесь всегда рядом будут медики флота. А там мы сможем рассчитывать только себя и никакой помощи.
Попытался приподняться, чтобы сесть более удобно, и Лера инстинктивно подалась вперёд, готовая помочь, протянула руки. Но я покачал головой — хотел сделать это сам. С усилием, превозмогая боль, я приподнялся на локтях, затем, опираясь на руки, медленно сел. Рёбра ныли, но терпимо.
— А там, снаружи? — продолжил я, переводя дыхание после усилия. — На фронтире, в чужих мирах? Что мы будем делать? Мы окажемся без защиты, без надёжных связей, без ресурсов. Мы будем там никем — обычными переселенцами, которых там тысячи. И если Тени найдут нас там, а они нас найдут, не сомневайся в этом, у нас не будет там совсем никаких шансов. И никто там не придёт нам на помощь. Никто даже не узнает о нашей смерти.
— У нас будут ресурсы, — возразила Лера, её голос окреп, стал более уверенным. — Мы же говорили — мы всё продумали. У меня есть накопления, у Милы тоже. Мы сможем купить жильё, обустроиться, начать новое дело. Этого хватит на несколько лет спокойной жизни.
— Продумали вы? — спросил я, глядя прямо на Милу, — Или продумала всё твоя мать?
Её молчание было красноречивее любых слов. Она отвела взгляд, и я увидел, как к её щекам прилила краска. Врать она всегда плохо умела.
— Вот именно, — кивнул я, чувствуя, что попал в точку. — И скажи мне честно, Мила: твой отец в курсе этого плана? Вице-адмирал в курсе того, что его дочь собирается сбежать со станции вместе с мужем и внуками?
Повисла долгая пауза.
— Нет, — наконец тихо ответила Мила, её голос был едва слышен. — Отец не в курсе. Мама сказала, что лучше будет, если мы поставим его перед фактом. Что так будет легче для него — он сможет сказать, что ничего не знал, что мы обманули его.
— Мы?
— Значит, она собирается с нами? А ты подумала о том, что с ним сделают после этого? — мягко, но настойчиво спросил у неё. Что с ним сделает император, когда узнает, что его дочь сбежала у него из-под носа? Из-под его охраны, со станции, где он командующий?
Она не ответила. Но это и не требовалось. В её молчании читалось больше, чем в любых словах — отчаяние, страх, упрямая надежда на
