на плечо. — Красиво смотримся?
Чувствую, как он улыбается.
— Отпадно! Мы будем вместе тусить, да? — спрашивает теперь только меня.
— Спокойно! Разошлась мне тут! — прерывает её порыв Родион. — Василина только моя!
Теперь улыбаюсь уже я. Наблюдать за их перепалкой, оказывается, так занятно. Одно дело — увидеть подобное в каком-то фильме, а тут воочию посмотреть, как здорово всё-таки иметь кого-то родного.
— Всем привет! — раздаётся позади нас.
Я резко оборачиваюсь, потянув за собой и Родиона, и замираю каждой клеточкой кожи.
Они пришли, и я вижу, что Зарина ищет взглядом меня…
58. Василина
Не бывает ненависти к человеку, пока считаем его ниже себя, и она появляется тогда, когда считаем его равным себе или выше себя.
Фридрих Ницше
Мы отходим поговорить подальше от всех, скрываясь в густой листве. Пытаюсь угадать настроение подруги, чтобы подстроиться камертоном, но облегчение приходит лишь тогда, когда она первая начинает разговор.
— Как ты, Василин? — переживание её неподдельное и не формальное, чтобы просто спросить, не особо желая знать, как оно на самом деле.
— Уже прихожу в норму. А ты? — спрашиваю, жестом предлагая присесть на усыпанную листвой деревянную скамеечку.
— А мне уже хорошо, — улыбается свободно, без зажимов; рассматривает деревья, что приосанились над нами, глубоко вдыхает свежий запах. — Знаешь, я рада, что мы попали с тобой в настоящий шторм. А то раньше так себе испытания были, мелочи одни.
— Не с чем было сравнить… — добавляю я, качаясь на волнах ностальгии.
Думаю, Зарина за эти дни резко повзрослела, глубокий взгляд, хоть и светлый, спокойная мимика, хоть и живая.
— О, это точно! — тихо смеётся, опуская голову, чтобы посмотреть, во что уперлась её нога. Толкает мелкий камешек и снова поднимает глаза к небу. — Я думала, что потеряла всё, что никому не нужна. Хотелось умереть, чтобы не знать правды. Это эгоистично и попахивает жалостью к себе, но я не могла выбраться из капкана дурных мыслей…
Без прелюдий Зарина начинает делиться личным адом, ступени которого ей пришлось пройти в одиночку. Голос её не становится тише или грустнее, значит стало действительно легче и проще.
— Но потом мама мне всё рассказала. Её правда убивала не меньше, а ведь она хранила её одна столько лет. Знаешь, Василин, мне впервые стало по-настоящему обидно, что я редко замечала чужую боль, абстрагировалась от неё, думала, что сочувствие — это всегда жалость и слабость. Я не думала, что один откровенный разговор освобождает лучше бегства.
Зарина поворачивается ко мне и впервые за нашу беседу всматривается мне в лицо, а потом вновь улыбается, отчего вокруг её глаз рассыпаются солнечные дорожки.
— Мама с папой очень хотели ребёнка, но им кто-то из коллег внушил, что они несовместимы, не смогут стать родителями, лучше не терять время и усыновить грудничка. Папа был готов сразу, маме выполи долгие бессонные ночи. В конце концов они оба решились. Только приглянулся им не мальчик-грудничок, а девочка, у которой мама умерла в родах, а родственников никаких не осталось.
Я слушала её тихий рассказ, боясь пропустить даже предлоги. Протянула руку и коснулась плеча подруги, чтобы она чувствовала мою поддержку.
Невероятно сильным людям, повзрослевшим и пережившим свою бездну, тоже иногда требуется рука помощи. Я теперь это знаю наверняка!
— Когда меня уже забрали домой, маме приснился сон, что скоро у неё родится дочь. Так и случилось. На самом деле я родилась примерно на полгода раньше, но тайна удочерения позволила записать другую дату. Вот и получилась у нас с Кариной слишком подозрительная разница, которая ей не давала покоя. Она сначала думала, что сама приёмная, потихоньку стала выспрашивать маму, тогда ещё живого папу, дедушек, бабушек. Но ответа не получила и принялась копать сама.
— Но зачем? У вас же чудесная семья, к чему ворошить прошлое?
— Карина хотела увидеть свою настоящую маму. Ей всегда чудилось, что меня любят больше, потому что я родная…
— Вы с ней тоже поговорили? — спрашиваю шёпотом, боясь спугнуть откровение.
— Да, все вместе достали скелеты из шкафов. Мама осталась дома и всё-всё нам рассказала.
— Как ты это пережила?
— Я очень люблю свою семью. У меня она одна и точка! — уверенно говорит подруга, и я ей верю, что это не просто ретушь боли, а искреннее и осознанное решение. — Мне нравится моё имя, мой дом, мои близкие. Нет причин для обид.
— Как мама?
— Устроила нам взбучку, поплакали, посмеялись. Думаю, что теперь всё хорошо.
— А Карина? — аккуратно спрашиваю я.
Зарина тяжело вздыхает, прикусив губу, нахмурив лоб. Наверное, это сейчас самый болезненный вопрос.
— Мама давно знала, что Карина продаёт о ней информацию журналистам и другим падальщикам. Не догадывалась только, для чего такие деньги да в таком количестве…
Делает паузу, отвернувшись, чтобы перевести дух.
Молчание затягивается, а подруга всё не решается продолжить разговор. И я её понимаю, семья — святое, которое нужно оберегать, охранять от домыслов, сплетен, а Амирхановы и так живут, как под вспышками камер, почти каждый шаг мамы известен, девчонок пытались гнобить и презирать за успешность тёти Веры. _К_н_и_г_о_е_д_._н_е_т_
— Карина загорелась мыслью, которая почти вымыла всё хорошее и доброе, мне её безумно жаль. Они решили с мамой уехать на две недели в санаторий, чтобы побыть вместе, только вдвоём… — говорит Зарина с невероятной болью в голосе.
— Хорошая идея, думаю, им пойдёт на пользу. Хочешь, можем пожить у нас, чтобы тебе не было одиноко?
— Нет, спасибо. Мне помощь Артём предложил… — тушуется и смущается, замолкая на последнем слове.
— Так это ж здорово! Он, как каменная стена, которая защитит от всего на свете, если ты доверишься ему, Зарин! — радостно вскакиваю со скамейки, чтобы встать прямо перед подругой и уговорить её дать шанс Конову.
Но, видимо, она успела и без меня:
— Уже доверилась, Василин, не переживай! — счастливо смеётся. — Людей нужно узнавать поближе, чтоб судить или осуждать. Тем более Артём так Богдана вычистил, что у меня и шансов не было устоять!
— Воу, как тебя переформатировали, подруга. Наконец-то, Зарин, я так рада, что вы вместе! — наклоняюсь ближе и обнимаю её.
— Прости меня, Василин. Я столько всего наделала, какие-то обидки кидала, секреты мутила. Прости, пожалуйста… — обнимает сильнее в ответ, вставая, чтобы нам обеим было удобнее. — Мне Артём процитировал Ницше, он, оказывается, много всего умного почитывает. Я тебе дословно не скажу, но там про ненависть к человеку.
— Про ненависть? — удивляюсь, чуть отклоняясь назад, чтобы увидеть лицо Зарины.
— Ага. Что мы ненавидим того, кто либо равный нам, либо выше нас. Страшно
