Наконец он заговорил своим красивым, звучным, хорошо поставленным голосом:
— Вы пришли, мадам!..
Его слова эхом пронеслись по комнате, и в них прозвучало утверждение.
Анжелика прислонилась к двери. Она чувствовала себя птицей, попавшей в сети птицелова.
— Что вы надеялись найти в этой комнате?
Анжелика разглядывала это великолепное место, и в ночи оно казалось ей видением, оторванным от мира и полным сокровищ — научных инструментов, сияющих в лунном свете лакированным деревом и дорогими украшениями.
Она ответила:
— Дух Галилея.
Если бы Анжелика посмотрела на графа в это мгновение, она бы заметила на его лице улыбку, выражающую заинтересованность и удивление, которой он иногда улыбался ей.
Но лицо Жоффрея снова стало непроницаемым.
Он наблюдал, как ее прекрасные глаза изучают — и не только из простого любопытства, но с восхищением — небосвод в сказочных декорациях комнаты, где он работает.
Конечно, Жоффрей де Пейрак видел, что Анжелика избегает смотреть на него, — но сейчас это не имело значения — настолько он был охвачен страстью, которую вызвало в нем ее появление, ее грация и опьяняющая женственность. Ему пришлось приложить усилие, чтобы остаться невозмутимым.
Когда Жоффрей снова заговорил, его голос звучал более приглушенно:
— Чего вы хотите? Чего желаете?
— Посмотреть в этот инструмент, благодаря которому великий ученый Галилей увидел горы на Луне.
Высказав свое желание, Анжелика отважно посмотрела на графа и застыла под ледяным и жестким взглядом его темных глаз. Между тем голос Жоффрея де Пейрака не был ни насмешливым, ни недовольным, когда он ответил:
— Нет! Еще не время! Я хочу, чтобы сначала вы открыли мир бесконечный и более необыкновенный, чем тайны луны и звезд.
— Что же может быть более захватывающим, чем открытие звездного неба?
— ЛЮБОВЬ.
Это неожиданное слово, произнесенное мягким убеждающим голосом, потрясло ее и повергло в такое необъяснимое волнение, что ей показалось, будто она сейчас упадет в обморок. Колдовство комнаты с золотым замком подействовало, и Анжелика уже была готова бежать к мужу.
Но Анжелика все еще отказывалась признать в себе эту настоятельную потребность быть завоеванной, покоренной…
И она отступила, отвернулась.
Анжелика медленно спускалась по красивой лестнице, ноги не слушались ее.
Она поймала свое отражение в зеркале — глаза широко открыты, рука прижата к сердцу в одном из тех изящных жестов, рекомендованных благородным дамам для выражения волнения или удивления, которые Анжелика считала смешными. Это мог быть и страх тоже, однако дамы благородного происхождения никогда не должны оказываться в положении, когда страх заставляет их забыться настолько, чтобы позволить себе такие вульгарные жесты.
Супруга сеньора, как и сам сеньор, должна защищать и оказывать покровительство, а посему обязана искоренять в себе чувства, подобные отвратительному страху. Только мужество достойно ее высокого происхождения.
Но разве это не был страх… именно страх… заставляющий так неровно биться ее сердце?
И все же сейчас чувство страха было каким-то особенным.
С широко распахнутыми глазами, не в силах пошевелиться, Анжелика позволила себе отдаться потоку противоречивых и неизведанных ощущений. Вспоминая суровый взгляд, который он на нее бросил, она вновь испытала прилив безотчетного страха. Потерпит ли она поражение, так никогда и не одержав победы? Теперь роли переменились.
Нет! Это невозможно!
То, что существует между ними, уже никогда не разрушить.
И Анжелика представила, как она воспарит в бесконечное небо, как захватит ее головокружительный вихрь сладостного покорения, а затем восхитительного взлета, чем-то похожего на смерть.
Правда открылась, и Анжелика сдалась и покорилась ей.
— Если это и есть любовь… Если ЛЮБОВЬ… Тогда да, Я ЛЮБЛЮ ЕГО!..
Глава 13
Суд любви. Счастье
— Любовь, — говорил Жоффрей де Пейрак, — искусство любви, ценнейшее качество, которое свойственно нам, французам. Я побывал во многих странах и видел, что это признают повсюду. Так возрадуйтесь, мессиры, и гордитесь же собой, дамы, но не стоит почивать на лаврах, ибо нет ничего более хрупкого, чем подобная репутация, если только утонченное сердце и искусное тело не придут ей на помощь.
Он склонил голову, и на его лице в маске из черного бархата, обрамленном роскошной шевелюрой, сверкнула улыбка.
— Вот почему мы собрались здесь, во дворце Веселой Науки. Между тем я отнюдь не призываю вас вернуться в прошлое. Конечно, я буду вспоминать нашего мэтра в Искусстве Любви, который когда-то пробудил в сердцах людей это чувство, но мы не вправе забывать и то, что подарили нам последующие поколения, стремясь к совершенству: а именно искусство вести беседу, умение веселиться, блистать остроумием, а также более простую, но не менее важную радость, располагающую к любви, — заботу о хорошей еде и добром вине.
— О! Это мне больше по нраву! — закричал шевалье де Жермонтаз. — Ха! Чувства? Плевать мне на них! Я съедаю полкабана, трех куропаток, шесть цыплят, выпиваю бутылку шампанского вина, и пойдем, красотка, в кровать!
— Но если эта красотка зовется мадам де Монмор, то она утверждает, что вы способны в постели только на то, чтобы раскатисто и громко храпеть.
— Она рассказывает такое? О! Предательница! Это правда, как-то вечером я отяжелел…
Взрыв всеобщего смеха прервал толстого шевалье, который, чтобы восстановить хорошее расположение духа, поднял серебряную крышку одного из блюд и выхватил двумя пальцами куриное крылышко.
— Я если ем, то ем. Я не вы, и не валю все в одну кучу, пытаясь найти изысканность там, где в ней нет никакого проку.
— Грубая свинья, — тихо проговорил граф де Пейрак, — с каким умилением я смотрю на вас! Вы олицетворяете собой все то, что мы изживаем из наших нравов, все то, что мы презираем. Посмотрите, вы, мессиры, и вы, дамы, — вот потомок варваров, тех крестоносцев, которые с благословения своих епископов пришли, чтобы разжечь тысячи костров между Альби, Тулузой и По. Их зависть к нашему чудесному краю, где воспевалась любовь к дамам, была так сильна, что они выжгли его дотла и превратили Тулузу в город нетерпимых, подозрительных фанатиков с жестокими глазами. Не забывайте об этом…
«Ему не стоило говорить такие слова», — подумала Анжелика.
Гости смеялись, но она видела, как во взгляде некоторых из них сверкнул огонь непримиримости.
Казалось, этим вечером Жоффрею де Пейраку нравилось разжигать затаенную обиду, и не столько из провинциального фанатизма, сколько из отвращения к любым проявлениям ограниченности ума, грубости и глупости.
