другу в глаза, братья выглядят так же хреново, как и я, особенно Нокс. Хочу что-нибудь сказать, чтобы облегчить смятение, которое, знаю, он переживает, но сейчас я не способен разобраться в мыслях или чувствах, не говоря уже о том, чтобы их озвучить.
Сейчас все было по-другому, совсем не так, как в прежние времена. Обычно никаких эмоций нет, чисто трах, но на этот раз все наши эмоции накалились до предела.
Это было наше прощание.
Поднявшись на ноги, Нокс первым выходит из комнаты, скрывается в спальне и закрывает за собой дверь.
— Иди, — говорит Брэкс, застегивая штаны. — Отвези ее домой. Я им займусь.
Взяв себя в руки, закутываю Райан в покрывало, не беспокоясь о том, чтобы искать ее разбросанную одежду, и несу к грузовику. Все это время она молчит, выражение ее лица непроницаемо, и мне это ненавистно. Обычно я всегда могу сказать, о чем она думает. Точно так же, как я знал, о чем она думала в тот момент, когда объявились братья. Я всегда видел любопытство в ее глазах, как бы она ни старалась его скрыть.
Мы все думали об этом, включая братьев, и, если быть честным, позволить им нечто такое незначительное, как наблюдать, было для меня труднее, чем я полагал. Я рад, что мы провели этот последний раз вместе, но никогда больше не позволю им увидеть ее прекрасные местечки. Те, что предназначены только для моих рук и глаз.
Дорога до фермы, кажется, тянется целую вечность, Райан спокойно смотрит в окно. В какой-то момент я тянусь к ее руке, нуждаясь почувствовать ее тепло, нуждаясь в заверении, что она в порядке. Она отвечает пожатием, но на меня не смотрит. Это не избавляет от беспокойства, свернувшегося у меня в животе. Несмотря на ее готовность дать нам желаемое сегодня ночью, я боюсь, что для нее это оказалось слишком.
Добравшись до гостевого домика, заношу ее внутрь и укладываю в постель, раздеваюсь, прежде чем привлечь ее в свои объятия, чувствуя ее своей кожей.
«Только она и я».
Она прижимается ко мне, ее голова покоится на моей груди, сердце бьется о мои ребра и вдыхает в меня жизнь, как никогда раньше. Уставившись в темный потолок, я не в силах больше выносить тишину.
— Скажи мне, о чем ты думаешь.
— Честно говоря, я не уверена, — тихо признается она. — Я сейчас столько всего чувствую.
— Сожаление? — я задерживаю дыхание, чувствуя себя чертовски плохо от этой мысли.
— Нет. Вовсе нет.
Воздух, который я удерживал в легких, выходит с тяжелым выдохом, вены наполняет облегчение.
Я чувствую на себе ее взгляд.
— Я бы никогда не пошла на такое, Джастис, если бы не была уверена на сто процентов.
Это не значит, что она не пожалеет об этом позже, и это был мой самый большой страх. Но я рад, что она этого не делает, потому что не уверен, что в противном случае смог бы жить с этим.
— Это ради Нокса, да? — спрашивает она, продолжая на меня смотреть. — Вы, парни, делаете это ради него.
Здесь гораздо больше, чем кто-либо может понять.
— Сначала ради него, но в те моменты мы все вместе сражались с нашими демонами, а не только Нокс.
— Что с ним случилось? — шепотом спрашивает она.
Вопрос вызывает в груди жжение, которое распространяется вверх по горлу.
— Я не могу сказать. Прости.
Мне ненавистно скрывать что-то от нее, особенно после того, что она только что сделала ради нас, но я обещал унести это с собой в могилу, а я никогда не нарушаю обещания. Ей все равно не нужно это слышать. Это будет преследовать ее так же, как и меня.
— Тогда как насчет тебя, Джастис? Ты расскажешь мне о себе?
Я напрягаюсь, в тишине темной комнаты мои глаза встречаются с ее.
— Ты знаешь все мои секреты, — шепчет она, — хорошие и плохие, но я ничего не знаю о твоих.
— Что ты хочешь знать? — мой голос хриплый, сдержанный от страха, потому что я точно знаю, о чем она спрашивает.
— Где ты был, прежде чем нашел братьев и Тэтчера?
Моим телом овладевает холод, замораживая кровь в венах, когда темные воспоминания, которые я всегда держал взаперти, возникают с удвоенной силой.
— Ты не захочешь этого знать, — выдавливаю, наконец.
— Нет, захочу. Я хочу знать о тебе все.
Но не это. Она понятия не имеет, кто я без братьев и отца. Кем я был и откуда взялся.
Она касается моего лица, нежно скользя по нему пальцами.
— Ничего из того, что ты мне расскажешь, не изменит моих чувств к тебе, — говорит она, чувствуя мой самый большой страх. — Пожалуйста, впусти меня. — Этой мягкой мольбе я не могу отказать.
Сглотнув, я каким-то образом нахожу слова, чтобы объяснить один из самых мрачных моментов моей жизни. Моментов, который сформировал меня, будучи ребенком.
— Я родился у женщины, которая никогда меня не хотела, — начинаю я, и внезапно меня охватывает спокойствие. — На самом деле, она меня ненавидела, — мой голос становится не более чем эхом, тело чувствует холод и онемение, когда я вынужден заново переживать ту роковую ночь.
Отдаленные рыдания выдергивают меня из постели. Потирая сонные глаза, я хватаю своего потрепанного мишку, единственную плюшевую игрушку, которая у меня когда-либо была, и медленно открываю дверь. Оглядываю тускло освещенный коридор нашего крохотного домишки и осторожно выхожу. Маленькими ножками ступаю по ковру, следуя за мучительным звуком; каждый шаг заставляет сердце биться в страхе от того, что она сделает со мной, если обнаружит не в постели.
Выглянув из-за угла, вижу ее в гостиной, окруженную темнотой. Перед ней стоит пустая бутылка, в руке блестит металл пистолета, и она безудержно плачет. Ее губы шевелятся, шепча что-то, чего я не могу разобрать, пока она раскачивается взад-вперед.
Скрип половицы под моей ногой предупреждает ее о моем присутствии. Она вскидывает голову, печальное выражение на ее лице сменяется ненавистью.
Между нами повисает тишина, страх ползет вверх по моему горлу от того, что она набросится и причинит мне боль.
— Я старалась, — плачет она. — Так старалась любить тебя, но я не могу.
Хотя я уже это знал, ее слова все равно причиняют боль. Все, чего я когда-либо хотел, — это чтобы она любила меня. Это и должны делать матери. Когда других детей высаживают у школы, мамы всегда на прощание их обнимают или целуют. Такого я от нее никогда не получал.
Я даже не знаю, что это — объятия.
— Ты так
