Я боюсь. От страха дрожит перо, и потому буквы пляшут. Я дрожу и потому вынуждена писать медленно и твердо, чтобы потом я смогла прочитать написанное.
Я пропустила свои сроки и в прошлом месяце, и в этом. Думаю, в конце года я буду стонать и кричать, не заботясь, что кричу и кто меня слышит. И не будет флагов и молитв в часовне в честь моего бастарда. Как это было в полночь в честь маленького Деграна. Даже если у моего ребенка будут такие же черные волосики, прилипшие к головке, и такие же черные глазки на сморщенном личике.
Я ненавижу его. Как он мог? Как он мог все разрушить?
Йорг снился мне прошлой ночью. Он пришел, а мой живот большой, твердый, горячий, напрягается и растягивается, будто бастард хочет выбраться наружу, маленькие ручки царапают меня изнутри. Мне снилось, что Йорг принес с собой нож. Или это был мой нож. Длинный и узкий. Он вспорол мой живот, как Дрейн вспарывает рыб на кухне, и вытащил моего ребенка — красного, орущего.
Нужно кому-то рассказать. Монаху Глену. Рассказать, как Йорг изнасиловал меня. И попросить прощения, хотя Христос знает, что это у меня нужно просить прощения. Нужно пойти и все рассказать. Они отправят меня к святым сестрам на горе Фро.
Но я ненавижу этого человека, этого толстого коротышку с пустыми глазами и жирными пальцами. Не знаю, почему, но я его ненавижу даже больше Йорга Анкрата. При виде его мне хочется исчезнуть.
Может быть, стоит попросить кого-нибудь помочь мне избавиться от ребенка. В трущобах Скоррона есть старые повитухи, которые умеют готовить горькие снадобья, и младенец вываливается из чрева матери мертвым. Но это в Скорроне. Здесь я не знаю, к кому обратиться. Мэйри Коддин? Но она слишком добропорядочная. Она скажет Сарет, а Сарет — королю Олидану. И что он сделает со мной за то, что я разрушила его планы, не стала пешкой в его политических играх, выпала за пределы поля?
Лучше выйти замуж за принца Оррина или Игана. И как можно быстрее, пока ничего не заметно. Иган не станет ждать свадьбы, через минуту будет на мне. И никогда не узнает, что это не его ребенок. Оррин будет ждать.
22
ДЕНЬ СВАДЬБЫ
— Где Коддин, черт возьми?
— Там, внизу. — Хоббз, начальник Дозора, показал на долину. Седовласый дозорный делал зарисовку неровной передовой линии войск Стрелы.
— Нужно было его в замке оставить, Йорг, — сказал Макин, тяжело дыша. — Он слишком старый, чтобы бегать по горам.
Я сплюнул.
— Кеппену сто лет, если не больше, и он побыстрее тебя бегает по этим горам, сэр Макин.
— Ему, должно быть, шестьдесят, — сказал Макин. — И он старше Коддина, тут я с тобой соглашусь.
Начальник Дозора Хоббз вместе с капитаном Стоддом, чья белая борода странно контрастировала с его красным лицом, присоединились к нам на гребне горы.
— Ну что тут? — спросил Хоббз.
Я внимательно посмотрел на него.
— Сир, — добавил он.
В горах легко потерять доверие, но и обрести его тоже легко. Все становится другим, если ты находишься на несколько тысяч футов ближе к Богу.
Но, по правде говоря, у Хоббза были причины для недоверия. В одном месте долина сужалась и представляла собой проход между двумя отвесными скалами — уязвимое место, где трем сотням солдат придется серьезно сбавить шаг, а у солдат Стрелы появится возможность наконец-то после долгого преследования пустить в ход мечи. Выше — снеговая линия и долгий подъем к перевалу Голубой Луны, в это время года непроходимому. Ниже — армия противника, в десять раз превосходящая нас численностью, выстилала долину живым, непрерывно движущимся ковром, сверкала на солнце шлемами, щитами, мечами и пиками.
— Давайте дождемся Коддина, — сказал я. В горах даже авторитет Коддина нуждался в подтверждении.
— Сир. — Хоббз склонил голову, он держал в руке лук и ждал, тяжело дыша. Хороший человек. Если не хороший, то надежный уж точно. Отец перевел его из королевской гвардии в Лесной Дозор не в наказание, а для поощрения Дозора.
Я перевел взгляд с копошащейся массы людей на горные пики в снежных шапках, погруженные в вечный покой. Снеговая линия располагалась недалеко от нас, чуть выше опасного места. Ветер закручивал небольшие снежные вихри, но мы не чувствовали холода. Пробежка по горам огнем горела в ногах, заставляя их дрожать мелкой дрожью. На западе вздымался к небу Перст Всевышнего. Сегодняшняя усталость не шла ни в какое сравнение с той, что я испытывал, поднявшись на его вершину. Я лежал там, полумертвый, под голубым небом несколько часов, в конце концов поднялся, сгибаясь под сильным ветром, и обнажил меч.
Для восхождения ты не берешь с собой ничего, кроме самого необходимого. Я взял меч, закрепив его на спине. Сталь меча умеет петь. Но вершине Перста Всевышнего эта песня слышалась особенно явственно. Я лез на скалу, чтобы вырвать из памяти музыку моей матери, но скала спела мне другую песню. Возможно, небеса здесь были ближе, возможно, ветер ее принес. Как бы там ни было, в тот день я услышал песню своего меча и сделал ката: рассекал мечом ветер с вращением, с поворотом, наносил удары, высоко подняв меч, опустив низко. На вершине скалы так я танцевал под песню меча час или более. Дикая пляска с риском сорваться и разбиться насмерть. И пока не село солнце, я оставил меч на вершине в дар стихиям природы и начал спуск.
Стоя на вершине Перста Всевышнего, я впервые понял, что заставляет людей ожесточенно драться за какой-то клочок земли, за горы и реки, не особенно беспокоясь, кто провозгласил себя там королем. Сила места. Это чувство вернулось ко мне вновь, когда я смотрел на долину, где кишели полчища принца Стрелы.
— Эй, Коддин, — негромко крикнул я, когда мой камергер, пошатываясь, подошел к нам. — На вид ты чуть живой.
Он ничего не сказал, едва переводя дыхание.
— То, что я дал, с тобой? — спросил я. В тот момент, когда я давал ему эту вещицу, я не знал, зачем, просто знал, что должен так сделать.
Все еще с трудом переводя дыхание, Коддин скинул с плеча мешок и запустил в него руку.
— Скажи спасибо, что я не выбросил его, чтобы бегать было полегче и враги не догнали, — сказал он.
Я взял у него свисток, длиной не больше фута, с кожаным пистоном, такими в Высокогорье пользуются пастухи коз.
— Я не сомневался, что ты его вернешь, Коддин, — сказал я, хотя еще один был у Макина, а третий у Кеппена. Доверие — отличная вещь, но на нем не надо строить планы.
— Мы не из этих мест, — обратился я к своим капитанам, повышая голос, чтобы слышали дозорные, начавшие собираться вокруг нас. — А ты здешний. — Я ткнул пальцем в парня из второй шеренги. — Большинство из нас родилось и выросло в Анкрате.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
