Более того, я не хотел больше быть причиной боли Фи.
Я не был к ней причастен. Я ничего не знал о случившемся той ночью с Окли, но каждый раз, когда Фи смотрит на меня, она видит только свою травму.
Как будто я сделан из нее.
Ходячее напоминание о ночи, которая разбила ее на куски.
Когда она смотрит на меня, она знает, что я единственный человек, кроме ее насильника, который знает, что у нее отняли.
Она не давала мне согласия на то, чтобы я знал об этом. Она не просила меня хранить эту правду в своей голове, как какой-то мрачный секрет, вшитый в мою кожу. Но я храню.
И эта вина… она проникла в меня, как гниль.
В Эверхарт-холле воздух густой, пахнет старыми книгами и сырым камнем. Я иду по коридору, мимо рядов аудиторий, и что-то привлекает мое внимание.
Я останавливаюсь на полпути, глядя на открытую дверь справа. Там, в щели, я вижу километры вишневых волос. Пара разорванных до нитки красных колготок и огромная толстовка, которая, похоже, служит ей платьем.
Заучка.
Одинокая, стоящая в пустой лаборатории, полностью поглощенная доской перед ней.
За почти месяц она едва ли сказала мне два слова. Я мог сосчитать все наши встречи, каждый раз, когда она проскальзывала мимо меня, будто я был невидимым, ни взгляда, ни слова, ни одного язвительного замечания, как будто я был не более чем воздухом.
Фи не просто махнула белым флагом в ночь «Перчатки». Она сломалась.
Она разбилась на куски прямо на моих глазах, и я не мог ничего сделать, только смотреть. Я должен был позволить осколкам порезать меня, проливая кровь ради всех извинений, которые она не хотела слышать.
Это не было медленным, неизбежным угасанием, к которому я привык в глазах своего отца. Таким, которое понемногу съедает тебя, пока не остается ничего, кроме опустошенных костей.
Нет, когда Фи сломалась, она была звездой, взрывающейся изнутри.
Что-то блестящее, рушащееся на части и утягивающее все вокруг в пустоту. Это было такое разрушение, от которого невозможно было отвести взгляд.
В одну секунду она была цела, а в следующую – раскололась на части. И это было видно в ее глазах. Борьба в тех глазах, которые когда-то были полны вражды, погасла, и осталось только разбитое зеленое стекло.
И это почти убило меня.
В ту ночь на балконе я впервые увидел ее.
А сейчас? Сейчас я не могу перестать ее видеть.
Я полностью открываю дверь, скрип раздается по пустой лаборатории, и закрываю ее за собой. Над головой жужжат лампы дневного света, в помещении холодно, воздух стерильный и безжизненный.
Фи стоит у доски, что-то быстро записывает и бормочет себе под нос. Ее волосы рассыпаются по спине беспорядочными волнами, как будто она только что встала с постели.
Она не слышит меня. Неудивительно, учитывая, что наушники все еще прижаты к ее ушам. Ее нога слегка постукивает в такт ритму, который я не слышу, пока продвигаюсь дальше в лабораторию.
В последнее время она только этим и занимается – погружается в домашнюю работу. До такой степени, что это уже перешло грань усердия и достигло нездоровой одержимости.
Две дня назад я проснулся в четыре утра, чтобы попить воды, и обнаружил в гостиной академическую катастрофу.
Бумаги разбросаны повсюду, по крайней мере три открытых учебника, а Фи сидит, сложив ноги, на полу посреди беспорядка с маркером, зажатым между зубами. Для некоторых это может не иметь большого значения, но мы учимся в одном классе по химии и едва ли продвинулись в учебниках. Фи прошла больше половины курса и изучила материал, который мы должны были пройти за несколько недель.
Она не прикасалась к растрепанному асфальту Кладбища почти месяц. Ни разу.
Никаких гонок, никаких вечеринок, ничего, кроме этого.
Даже сейчас я вижу это. Отчаяние в ее почерке, безумная потребность сделать все правильно, найти ответ, как будто решение этой задачи может исправить то, что сломалось внутри нее.
Я подхожу ближе, настолько близко, что могу протянуть руку и вырвать маркер из ее пальцев. Настолько близко, что вижу чернильные пятна на ее ладонях и легкое дрожание руки, когда она пишет. Но я не двигаюсь. Пока нет.
Я просто смотрю на нее.
Потому что Серафина Ван Дорен создана для того, чтобы на нее смотрели.
Я не хотел, но не мог себя сдержать. Издалека каменные стены, которые она воздвигла вокруг себя, кажутся непроницаемыми, но вблизи? Они испещрены трещинами, и я их заметил.
Сначала это были мелочи.
Музыка – ее дикая, хаотичная музыка, которая каждую ночь проникала сквозь стены – стихла. На воскресном ужине на прошлой неделе она улыбалась так, что все ей поверили. Она смеялась в нужные моменты, остро отвечала всем, кто ее дразнил.
Но я видел. Улыбка не касалась ее глаз, ее смех был слишком пустым. Я видел, как дрожали ее руки, как пальцы сжимали подол футболки под столом, как будто ей нужно было что-то, чтобы удержаться.
Серафина Ван Дорен годами совершенствовала искусство скрываться на глазах у всех – заперлась в своем личном аду, построив стены, слишком толстые, чтобы кто-то мог их перелезть.
И, к ее чести, никто этого не заметил.
Но лишь потому, что никто никогда не смотрел на нее по-настоящему.
Я стою еще секунду, наблюдая за ней, жду, когда она заметит меня; жду, что что-то вытащит ее из того мира, в котором она заперла себя. Но она не поднимает глаз. Не обращает на меня внимания. Просто продолжает писать, маркер скрипит по доске, как будто, если она будет писать достаточно быстро, сможет убежать от того, что пожирает ее заживо.
Не задумываясь, я протягиваю руку и вырываю из них маркер. Как только Фи поворачивается, я подхожу к ней и опираюсь плечом на доску.
— Ты ничего не сможешь решить, если будешь бесконтрольно черкать. Как, черт возьми, ты вообще разбираешь эти каракули?
Она поворачивается ко мне, круглые очки сидят на ее переносице, и я скриплю зубами, увидев темные круги под ее глазами, – тяжелые фиолетовые синяки, окрасившие кожу, как постоянное напоминание о бессонных ночах.
Я ожидал увидеть огонь в ее взгляде, следы девушки, которая любила оставлять за собой последнее слово, но все, что я вижу, – это пустота.
Ее глаза, когда-то такие яростные, вызывающие, полные вражды ко мне, теперь безжизненны. Два разбитых витража, скрепленных настолько, что еще держат цвет.
— Своими глазами, — бормочет она, и слова звучат плоско, пусто.
Все еще слышится сарказм, но это лишь отголосок того, каким он был когда-то. Никакой ярости. Никакой остроты. Просто слова, парящие в пространстве между нами.
Я усмехаюсь, но выражение моего лица не достигает глаз.
— Умница.
Она едва реагирует. Никакого раздражения, никакого закатывания глаз. Она просто стоит, смотрит сквозь меня, как будто меня нет, как будто в этой комнате нет ничего. Я поднимаю маркер, дразня ее, жду, когда она схватит его.
Но она не делает этого.
Вместо этого она смотрит на меня с таким пустым выражением лица, что у меня сжимается в груди, затем безмолвно поворачивается и идет к одному из лабораторных столов. Она открывает ящик, звук скрежещущего металла резко раздается в тихой комнате, и достает другой маркер, даже не взглянув в мою сторону.
Фи всегда была центром внимания в любой комнате, в которую входила, притягивая к себе взгляды без всяких усилий, как солнце, тянущее за собой планеты. А теперь она перестала входить в комнаты вообще.
Как будто у нее аллергия на свет. Как будто даже прикосновение к нему причиняет ей боль.
И это чертова трагедия, потому что где бы мы ни находились, тени никогда не были предназначены для того, чтобы удерживать такого человека, как она.
Прожекторы не просто созданы для нее – они склоняются перед ней. Она не гонится за ними. Они принадлежат ей. Сила притяжения втягивает все и всех на ее орбиту, хочет она того или нет.
Мир замечает ее отсутствие.
И, к сожалению, я тоже.
