Воздух густой от дешевого одеколона, пролитого алкоголя и сигаретного дыма, висящего над комнатой как удушающее одеяло.
Лица размываются и кружатся – слишком широкие улыбки, слишком яркие глаза в свете неоновых огней, которые отражаются на облупившихся обоях. Десятки людей смотрят на меня, как на кого-то, кого стоит поприветствовать. Как будто я – душа этой глупой, выходящей из-под контроля домашней вечеринки.
И все же… они этого не видят. Никто из них.
Они не видят гниль, проникающую в меня; щупальца яда, проникающие в кости. Она гниет прямо под поверхностью, скрытая под слоями кожи и красивыми улыбками.
И это не та боль, от которой останутся лишь слегка кровоточащие раны. Нет, это медленное, коварное гниение. Оно пожирает в тишине, поглощая мои органы, мое дыхание, мои мысли, пока не остается ничего, кроме пустой оболочки, где когда-то был человек.
Где когда-то была я.
Двадцать человек, может быть больше, окружают этот стол, но ни один в этой душной комнате не имеет ни малейшего представления.
Ни один.
Но Джуд знал.
Нет.
Если бы я была немного пьянее, я бы ударила себя по голове, чтобы вбить это в свой мозг.
Джуд полон дерьма. Он лжец, манипулятивный ублюдок, играющий со мной в какую-то извращенную игру, а я – пешка, за мучениями которой ему нравится наблюдать. Вот и все. Ему нравится дразнить меня, заставлять мою кожу покрываться мурашками каждый раз, когда он слишком близко.
Я пыталась избегать его, прятаться от его присутствия, которое заставляет мои нервы трепетать и искрить, как провода под напряжением. Но как бы я ни старалась, он все равно появляется.
Две ночи назад я свернулась калачиком на диване, утопая в старых повторах уютных сериалов, собирая новый набор LEGO и пытаясь заглушить воспоминания, пожирающие мой мозг. В комнате было темно, тени тянулись по полу, единственным источником света было мягкое сияние телевизора.
Я думала, что наконец-то наступил момент покоя, когда я смогу погрузиться в то, что делает меня Фи. Не Королевой Бедствий Пондероза Спрингс, не лисицей, а просто Фи.
Но тут появился он.
Джуд спустился по лестнице, неспешно, как будто он был хозяином этого чертова дома, и плюхнулся своим раздражающим телом на диван напротив меня. Ни слова, ни взгляда – он просто сидел там, уставившись в телевизор, как будто ему было весело.
И он остался.
Не ушел. Не ерзал, не скучал, не делал язвительных замечаний. Просто сидел, как будто тишина между нами не давила на нас, как будто я не пыталась не взорваться и не швырнуть ему что-нибудь в его чертову голову.
Это бесит.
Но хуже того – это меня пугает.
Потому что какая-то часть меня, – та, которая должна знать наверняка, – мой мозг? Она хочет ему верить.
В лаборатории, под холодным светом ламп, я так хотела ему верить.
Когда он посмотрел на меня, по-настоящему посмотрел, было такое ощущение, будто он увидел все. Каждую трещинку и скол на моем фасаде, каждый осколок меня, который развалился, каждый острый обломок, к которому никто другой не осмелился бы прикоснуться. Он увидел все и не убежал. Не посмотрел на меня как-то иначе.
Он остался.
И на долю секунды, впервые за долгое время, я почувствовала, что я не одна, что я не тону в своей боли.
Кто-то начал помогать мне держаться на плаву.
Всю свою жизнь я ждала, когда меня заметят. Чтобы я стала чем-то большим, чем обломки, о которых люди шепчутся за закрытыми дверями. Даже до той ночи четыре года назад. До того, как все пошло наперекосяк, я была в отчаянии.
Отчаянно хотела, чтобы кто-то увидел во мне не просто объект благотворительности судьи. Приемную дочь, ту, которая им не подходит.
Поэтому я доверилась Окли. Поэтому он так легко смог лишить меня всего, – потому что я чертовски отчаянно хотела, чтобы меня заметили. Чтобы меня увидели.
Это все, чего я когда-либо хотела.
Только не от него.
От кого угодно, только не от того, от кого я должна держаться подальше.
От кого угодно, только не от Синклера.
— Я же говорил, будет весело, — ухмыляется Атлас, обнимая меня за плечи с присущим ему легкомысленным шармом, когда я спрыгиваю со стола. — Видишь, что бывает, когда слушаешь меня?
Я не хотела никуда идти сегодня вечером. Я не хотела ничего, кроме как погрузиться в учебу. Запереться, спрятаться, пока не пройдет эта боль. Пока не станет так чертовски трудно не притворяться.
Притворяться, что все в порядке, никогда еще не было так тяжело.
И я чертовски боюсь находиться среди людей, когда стены, которые я строила годами, такие хрупкие.
К тому же я не могла продолжать отказывать Атласу. Каждый раз, когда я отказывалась, каждый раз, когда говорила, что лучше останусь дома, он становился все более подозрительным. Постоянная тревога в его глазах разрывала мне душу.
Ему и так хватало проблем с Эзрой. Я не хотела добавлять ему их еще больше.
К тому же со мной все будет в порядке.
Как и всегда.
— Спасибо, что вытащил меня из дома, — бормочу я, вынуждая себя улыбнуться, но улыбка не доходит до моих глаз. — Ты лучший.
На мгновение я подумала, что выйти на улицу может быть хорошей идеей. Погрузиться в шум, людей, выпивку, все привычные отвлекающие факторы? Это было бы хорошо.
Но я ошибалась.
Ничего не работает. Алкоголь – это просто бензин, разжигающий огонь внутри меня, делающий боль еще сильнее. Смех вокруг кажется далеким эхом, чем-то, чего я не могу коснуться, не могу почувствовать.
Все кажется таким пустым.
— Я знаю, что уже спрашивал, но теперь, когда ты пьяна и немного ослабила свою бдительность, я спрошу еще раз, — говорит он, перекрывая шум вечеринки. — Ты в порядке?
Я выпустила небольшой, безрадостный смешок и покачала головой.
— Я здесь, разве нет? Это уже что-то.
— Да, но я не спрашиваю, здесь ты или нет. Я спрашиваю, в порядке ли ты, Фи.
В груди эхом раздается боль.
— Я в порядке, Атти, — я обнимаю его за талию и прижимаюсь к нему чуть сильнее.
— Обещай.
Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда он сжимает челюсть, и его глаза смотрят на меня, когда он спрашивает:
— Клянешься на Стиксе?
Мое сердце замирает, пропуская удар.
Я никогда не клялась на Стиксе. Ни разу. У меня никогда не было в этом необходимости, потому что я хранительница всех своих секретов.
Это звучит глупо, может быть, даже нелепо для некоторых, но для меня, для нас это священно. Это не просто пустое обещание, не что-то, от чего можно легко отказаться.
Нарушить обещание, данное на Стиксе, – это кощунство в церкви нашего детства.
Это то, что делали наши отцы и дяди, когда обещания были нерушимы. Когда верность еще что-то значила. Это был их способ сказать, что несмотря ни на что, даже после смерти, они найдут друг друга.
Мы относились к этому серьезно, потому что знали, что это значило для наших родителей. Как тяжело они боролись, чтобы добиться этого.
Это разбило бы мне сердце. Атлас знает это, знает, что я не могу врать.
— Я…
— Атлас! Пойдем играть в пиво-понг! Мне нужен новый партнер. Эзра – полный отстой!
Мы оба поворачиваем головы к дверному проему, где стоит Рейн, махая Атласу рукой со своей обычной самодовольной улыбкой на лице. Он прислонился к дверному косяку, в руке держит красный стакан, не замечая напряжения в воздухе между Атласом и мной.
Никогда в жизни я не была так благодарна своему брату-идиоту.
— Иди, пока они не начали драться из-за того, кто хуже, — говорю я, закатывая глаза, чтобы скрыть облегчение. — Я пойду в уборную.
Атлас долго смотрит на меня, его глаза ищут мои, как будто он хочет продолжить, но он вздыхает и неохотно кивает.
— Ты так легко от этого разговора не отделаешься, — кричит он мне вслед, когда я ускользаю от него и уже пробираюсь через толпу.
Я невольно поднимаю руку в полусерьезном приветствии, не оборачиваясь.
