Конечно, сельва, которую увидел Магеллан, была величественна. Вечнозеленые деревья с широкой листвой разбрасывали в вышине ветви, переплетавшиеся с верхушками пальм и лианами, из которых многие могли иметь несколько сот метров длины. На зеленом куполе леса цвели орхидеи, не связанные с землей, питавшиеся влагой обильных и теплых дождей. К нижней части могучих стволов примыкали заросли кустарника, подлесок, небольшие пальмы. Все это тонуло в мягком настиле из прелой травы и других растений, делало лес почти непроходимым, тогда как на его верхних этажах полно было птиц, обезьян, ленивцев, лесных змей и лягушек, живших среди мириадов всевозможных насекомых.
Сельва служила барьером, затрудняя миграции к океану со стороны Бразильского плоскогорья. А потому на побережье европейцы застали лишь две группы жителей: немногочисленных ботокудо (языки «же») — отсталых охотников и собирателей, — и тупинамба (языки «тупи-гуарани»). Тупинамба, опытные земледельцы и рыбаки, были недавними пришельцами из глубинных областей. Они стали хозяевами побережья и разбили свои плантации от устья Амазонки до залива Ла-Плата.
Пигафетта, находившийся на «Тринидаде» рядом с Магелланом, дал довольно подробное описание их быта и нравов. Мужчины изготовляли долбленки, на которых ходили рыбачить по рекам и вдоль океанского побережья. На полях, где выращивали маниок, кукурузу и т. д., трудились их жены. В деревнях, окруженных палисадами, обширные общинные жилища были внутри разделены матами, по малым семьям. Это были люди каменного века, познакомившиеся с железом лишь через европейцев. Любое железное изделие, которое удавалось выменять у испанских моряков, высоко ценилось. Одна красивая нагая индианка, рассказывал Пигафетта, поднявшись на «Тринидад», увидела в каюте капитан-генерала гвоздь, вбитый в стену. На глазах владельца каюты она с радостным выражением на лице вытащила гвоздь, спрятала его между ног и поспешила удалиться с драгоценной добычей.
Антропофагия у тупинамба носила, по словам Пигафетты, ритуальный характер. «Они едят человеческое мясо своих врагов, — писал он. — Не потому, что оно хорошо, а по некоему обычаю». Через несколько десятилетий после путешествия Магеллана тупинамба захватили в плен немецкого моряка И. Штадена. Проведя 12 лет среди индейцев, Штаден впоследствии писал, что все их деревни постоянно враждовали между собой. Одни набеги преследовали цель отомстить за другие, дать возможность отличиться то одним, то другим молодым воинам. Обреченные деревни окружали, их палисады и дома обстреливали горящими стрелами. У убитых врагов отрубали головы и гениталии, которые съедали старейшины победителей. Пленных любого пола и возраста берегли до празднеств, затем их умерщвляли и съедали после торжественных плясок.[113]
Вдоль бразильского побережья Магеллан шел довольно быстро. За полмесяца была пройдена 1000 морских миль от мыса Сан-Агустиньу до бухты Гуанабара, а за 17 дней — еще 1000 миль до залива Ла-Плата. Отдыхали почти две недели в Гуанабара, где ныне стоит Рио-де-Жанейро. Это название будущей столицы Бразилии (до 1960 г.) в переводе с португальского значит Январская река. Оно было дано по недоразумению. Португальцы, открыв в январе 1502 г. вход в бухту, решили, что нашли устье крупной реки. В действительности с гор, подступавших здесь к берегу, стекали лишь небольшие речки, и в дальнейшем снабжение водой города с «речным» названием стало достаточно сложной проблемой, которую пришлось решать, сооружая длинный акведук и т. д.
У Рио-де-Жанейро экспедиция вышла из зоны тропиков. За 30° ю.ш. побережье изменилось. Кончились горы, начались песчаные пляжи, за которыми тянулись лагуны. Деревья стали ниже; все чаще встречались пространства, покрытые травами. За мысом Пун-та-дель-Эсте берег повернул на запад, Магеллан подошел к заливу Ла-Плата. За заливом тянулись обширные равнины (пампа, как называли их индейцы), покрытые травой и кустарником. Открытые пространства способствовали связям побережья с глубинными областями. Испанцы, в частности, обнаружили, что местные жители знакомы с серебром (которое в виде слитков иногда попадало туда из Перу). Надежда европейцев найти драгоценные металлы отразилась в географических названиях. Залив, открытый Солисом, стал у испанцев Ла-Платой («Серебром»), а страна, лежавшая далее к югу, — Аргентиной («Серебряной»).
Капитан-генерал считал необходимым обследовать залив Ла-Плату в поисках юго-западного прохода, не полагаясь на сведения экспедиции Солиса. Серран, высланный вперед на «Св. Якове», сообщил, что морского прохода на запад нет, и экспедиция, покинув Ла-Плату, продолжила путь на юг.
С февраля 1520 г. Магеллан медленно продвигался за 35° ю.ш. вдоль полупустынной страны с умеренным климатом. Местные индейцы, изредка показывавшиеся на берегу, носили одежду из шкур гуанако, разновидности ламы, а ноги для сохранения тепла обматывали сеном. Получались громоздкие «валенки», которые дали повод назвать страну Патагонией, т. е. краем людей, рожденных с лапами (по-испански «пата» — «лапа», а по-гречески «гонос» — «порождение»). Магеллан обследовал обширные заливы, не жалея времени. Экспедиция шла в штормовую погоду, у берегов были мощные приливы, нередко встречались рифы и мели, из-за которых корабли несколько раз получали повреждения. В конце марта 1520 г. Магеллан решил остановиться в бухте Сан-Хулиан, отдохнуть, заняться ремонтом, переждать приближавшуюся зиму южного полушария.
За бухтой Сан-Хулиан простиралась пампа. На островах к югу от Ла-Платы моряки нашли лежбища котиков, гнездовья пингвинов, а в бухте встречались кролики, лисы, гуанако и еще одна местная достопримечательность — нанду, американские страусы. Около стоянки экспедиции имелись источники пресной воды, прибрежная часть океана давала неплохие уловы рыбы.
Патагонцы, изредка отваживавшиеся приблизиться к кораблям, оказались людьми высокорослыми, сильными. Это были индейцы техуэльче (языки «чон»). Ф. Альбо, второй маэстре с «Тринидада», автор сохранившегося вахтенного журнала, который обычно не касался местных жителей, сделал для них исключение. По его словам, «они — прекрасные бегуны, статные, хорошо сложенные люди».[114] Техуэльче жили охотничьими группами, делившимися на патрилинейные семьи. Били дичь из луков, подманивали гуанако на крик их детенышей. Впоследствии, когда появились лошади, завезенные европейцами, они занялись конной охотой, используя лассо и бола — камни, скрепленные ремнями. Нескольких техуэльче доставили на корабли — кого силой, кого хитростью — и разместили вместе с группой индейцев бразильского побережья. Почти никто из них не добрался до Испании. Часть погибла, не выдержав тяжестей путешествия, других испанские моряки оставили на Молукках. На двоих патагонцев, добровольно явившихся на флагман, Магеллан велел надеть кандалы, якобы в виде европейского подарка. Когда один из патагонцев понял, что лишился свободы, он отказался принимать пищу и уморил себя голодом.
Прибыв в Сан-Хулиан, Магеллан распорядился на время зимовки урезать рационы. Распоряжение вызвало недовольство, усугублявшееся разговорами о бесполезности поисков юго-западного прохода. За разговоры, расшатывавшие дисциплину, были вынесены взыскания, а по кораблям было объявлено, что капитан-генерал вынужден экономить продовольствие, так как экспедиция еще далека от завершения. В то же время морякам рекомендовалось не сидеть, сложа руки, а заняться охотой на водоплавающую дичь и рыбной ловлей, чтобы запасы продовольствия не так быстро убывали. Заявления Магеллана, по-видимому, несколько успокоили матросов, но они никак не повлияли на тех офицеров, которые были близки к Картахене. Судя по всему, они сочли, что настал удачный момент, чтобы свести счеты с капитан-генералом, воспользоваться непопулярностью его приказов и желанием многих скорее вернуться в теплые края.
Подозревал ли Магеллан, что недовольство моряков могло вылиться в бунт? Было бы наивно думать иначе после всего, что произошло, включая арест Картахены. Но капитан-генерал не собирался хватать и наказывать всех, на кого могло пасть подозрение. В свое время Картахена был закован в кандалы за конкретный проступок, так же как другие получили взыскания за разговоры, подрывавшие веру в то, что экспедиция находится на правильном пути. Теперь, чувствуя, что обстановка накаляется, Магеллан, судя по всему, не терял головы и ждал — если уж бунту было суждено вспыхнуть, — когда друзья Картахены примут явные шаги к осуществлению своих замыслов. Позиция Магеллана могла кому-то показаться нерешительной, беспомощной. Но это было не так. Отказываясь карать лишь по подозрению, обрушиваться на правых и виноватых, капитан-генерал выказывал уверенность в своих действиях и спокойствие. Флотилия должна была знать, что ею руководит человек справедливый, что он обладает необходимой выдержкой. Тем, кто выбирал, к кому присоединиться, стоило лишний раз все взвесить, подумать, куда может завести бунт. Возможно, благодаря этому не одна горячая голова была спасена.
