Путь до Канар занял всего неделю, а далее к Южной Америке пришлось идти почти два месяца. На Канарах испанские капитаны выразили недовольство тем, что у них не было письменных указаний о маршруте. Они должны были иметь такие указания в соответствии с морскими правилами. Но у Магеллана, который отмалчивался, могли быть секретные инструкции на этот счет. Перед отплытием из Испании он в общих словах говорил, что пойдет к Южной Америке. Тем не менее от Канар он повел экспедицию к о-вам Зеленого Мыса и далее вдоль гвинейского побережья, словно бы направляясь к мысу Доброй Надежды. Путь на юг у африканских берегов, где отсутствовали попутные ветры, был тяжел. Магеллан, знакомый не понаслышке с условиями плавания в этой части Атлантики, казалось, уводил экспедицию от ее цели.
«Много дней, — писал Пигафетта, — мы плыли вдоль берега Гвинеи или Эфиопии, там, где на 8° широты стоит гора под названием Сьерра-Леоне. Мы сталкивались со встречными ветрами, со штилями, с безветрием в дождливую погоду… Много раз являлась нам святыня в телесном обличьи, она же святой Эльм, в сиянии, случалось самой темной ночью, да такая яркая, словно пылающий факел на вершине грот-мачты. Ее было видно по два часа и более для нашего утешения, ибо мы плакали».[111] Огни св. Эльма (Эразма) всегда служили морякам признаком вызволения из беды. Электрические разряды, возникающие в бурю на оконечностях мачт, слали в древней Элладе с небес сыновья Зевса, Кастор и Полидевк. В средние века моряков взял под свое покровительство святой мученик Эразм.
Никаких объяснений избранному курсу Магеллан никому не давал, ни капитанам, ни офицерам. Обстановка не располагала к откровениям. И, надо думать, у капитан-генерала были основания отклоняться от обычного пути к бразильским берегам. Впрочем, изменение курса, на которое он пошел, было не так велико, учитывая, что где-то близ Сьерра-Леоне флотилия резко повернула на запад. Причина, по которой Магеллан задержался у берегов Африки, могла быть двоякой. Во-первых, капитан-генералу в начале пути, пока не поздно, не мешало оценить реакцию испанских капитанов на его решения, пусть необъяснимые. Оказалось, что все капитаны, помимо Картахены, предпочли смолчать, если не считать то-то, что ими было сказано на Канарах. Во-вторых, капитан-генералу следовало подумать, как «замести следы», лишить Лиссабон точной информации о маршруте флотилии. Ему не встретился ни один португальский корабль, а португальские о-ва Зеленого Мыса флотилия прошла вне видимости берегов. Всего этого было достаточно, чтобы считать разумным избранный маршрут. Магеллан не знал планов Лиссабона, но на всякий случай он обезопасил флотилию от возможного столкновения с португальцами на обычном пути, там, где чаще всего можно было встретить их корабли. Другое дело, что в 1519 г. португальцы не послали свои эскадры (хотя разговоры об этом шли) ни наперерез Магеллану, ни вдогонку за ним. По-видимому, причиной была неоправданная уверенность Мануэла в том, что испанцы ни за что не доберутся до Молуккских островов.
В конце октября—начале ноября, когда флотилия еще не повернула на запад к Бразилии, Картахена решил вмешаться в события. Согласно регламенту, ежедневно, если позволяла погода, корабли должны были подходить к флагману и запрашивать новые инструкции. Картахена дважды включал в запрос просьбу сообщить о причинах, по которым экспедиция шла на юг, а не на запад. Оба раза от Магеллана был получен резкий (возможно, нарочито резкий) ответ: следуйте за флагманом и не задавайте вопросов. Задетый за живое, капитан «Св. Антония» решил расквитаться с капитан-генералом, нарушив уставную форму приветствия. При очередном запросе он обратился к Магеллану как к капитану, опуская звание капитан-генерала («Диос ос сальве, сеньор капитан и маэстре, э бу-эна компания»). На замечание флагмана о необходимости соблюдать устав со «Св. Антония» прокричали, что Магеллана приветствовал лучший моряк корабля, и, если он хочет, в следующий раз это сделает паж.
В последующие три дня «Св. Антоний» продолжал нарушать устав, не получая, однако, более замечаний с «Тринидада». Картахена решил — не в добрый час, — что добился своего, и Магеллан «поставлен на место». Но в отличие от Картахены, прошедшего школу мелких интриг при дворе, Магеллан познал науку командования у таких людей, как Алмейда, который в свое время не постеснялся сломить Албукерки. Отказ именовать Магеллана капитан-генералом можно было толковать, как намерение не признавать его руководства флотилией. Это был вызов, который Магеллан не собирался оставлять безнаказанным. И вряд ли, вступив на такой путь, Картахена мог рассчитывать на немедленную поддержку прочих испанских капитанов, не желавших, по крайней мере в начале путешествия, развала флотской дисциплины.
Случилось так, что на «Виктории» было совершено преступление: один из матросов совратил юнгу. Позднее преступник покончил счеты с жизнью, утопившись, а теперь предстоял военный совет капитанов, чтобы решить его судьбу. После совета, состоявшегося на флагмане, прошло оживленное обсуждение курса флотилии и неуставных обращений, адресованных Магеллану. Капитан «Св. Антония» имел неосторожность повторить допущенные им выходки, не сообразив, что он уже не на борту своего корабля. Когда Магеллан взял его за шиворот и сказал «Вы арестованы», было поздно. Сопротивляться на флагмане в окружении моряков, верных капитан-генералу, не имело смысла. Единственное, что смог Картахена, так это искать сочувствия присутствовавших капитанов, однако никто из них его не поддержал. Правда, капитаны попросили Магеллана — и он пошел им навстречу — отправить Картахену в кандалах на их корабли (сначала на «Викторию», потом на «Консепсьон»), где режим для узника мог быть не так строг.[112]
Берег завидели в последних числах ноября 1519 г. Это была Южная Америка, откуда португальцы недавно начали вывозить красное дерево. Оно было цвета яркого пламени, и всю страну назвали Бразил, т. е. яркопламенной (по-старопортугальски). Сделали это, прежде всего, в знак того, что оправдались, хотя бы в чем-то, предсказания старых моряков об острове счастья, Бразил, который лежит в Атлантике и может дать красное дерево и красители, ценимые в Европе. В Бразилию до Магеллана не раз плавали европейцы, начиная с 1500 г., когда там побывали испанцы В. Пинсон и Д. Лепе, участники путешествий Колумба, а также португалец П.А. Кабрал с эскадрой из 13 кораблей. Кабрал провозгласил открытые им земли португальскими и оставил там двух преступников для изучения местных языков и нравов. Неизвестно, далеко ли продвинулось это изучение, но ко времени прибытия Магеллана португальцы и испанцы имели общее представление о прибрежных районах к югу от мыса Сан-Агустиньу. Индианки, приглянувшиеся европейским морякам, побывали на Пиренейском полуострове, родили первых метисов-бразильцев. Один из них попал в экспедицию Магеллана, сопровождая своего отца, кормчего с «Консепсьона».
Неширокая низменная полоса бразильского побережья изрезана и скалиста. Вдоль восточного выступа страны между крупными реками Парнаиба и Сан-Франсиску, т. е. от 3° до 10° ю.ш., берег отделен от океана рифами, подчас кораллового происхождения. Кое-где рифы достаточно высоки, чтобы оградить от океанских волн тихие лагуны. В эти лагуны заходили каравеллы через, проходы, которые обычно лежат в устьях небольших рек, впадающих в Атлантику. В целом хорошие условия для судоходства, особенно наличие многочисленных бухт, привлекали моряков. Побережье впоследствии обрело удобные порты: Ресифи, Салвадор (ранее Баия), Порту-Алегри и, конечно, Рио-де-Жанейро.
Сразу за берегом начинался тропический лес, часть бразильской сельвы (лат. «сильва» — «лес»). Она была такой же, как в бассейне Амазонки, только тянулась довольно узкой лентой вдоль океана. Ценные породы, прежде всего, фернамбуко — красное дерево, — встречались по всему побережью, но не на каждом шагу. Многообразие сельвы вело к тому, что нужные породы подчас терялись среди массы других, а это позднее затруднило лесоразработки, сделало их в ряде случаев нерентабельными. Как заметил один из биологов, в ботаническом богатстве бразильского леса заключалась его экономическая бедность.
Конечно, сельва, которую увидел Магеллан, была величественна. Вечнозеленые деревья с широкой листвой разбрасывали в вышине ветви, переплетавшиеся с верхушками пальм и лианами, из которых многие могли иметь несколько сот метров длины. На зеленом куполе леса цвели орхидеи, не связанные с землей, питавшиеся влагой обильных и теплых дождей. К нижней части могучих стволов примыкали заросли кустарника, подлесок, небольшие пальмы. Все это тонуло в мягком настиле из прелой травы и других растений, делало лес почти непроходимым, тогда как на его верхних этажах полно было птиц, обезьян, ленивцев, лесных змей и лягушек, живших среди мириадов всевозможных насекомых.
