коридоре, и минут через 40 за ней приехал Валя. Он её обнял, она заплакала ещё сильнее. Муж пытался её утешить, просил ехать домой.
– Подожди, я хочу на неё посмотреть.
– Не надо, Галя, зачем?
– Я хочу её видеть…
В коридоре на них оглядывались. Медсестра по настоянию Валентина стала куда-то звонить. Ответ был категорическим: «Нет, сейчас увидеть тело нельзя». Тело будет выдано завтра во второй половине дня. В секретариате, куда Валентин сам спустился, им предлагали тело не забирать, что это, дескать, слишком тяжело. Ребёнок совсем маленький и стоит ли устраивать похороны… Валентин сказал, что они подумают. Вечером обсуждать с Галиной проблему было уже нельзя. Она совершенно расклеилась, то сидела как истукан, раскачиваясь из стороны в сторону, то валилась на кровать, то билась в Валиных руках. Приехала мать. Она просила дочь взять себя в руки, но чем больше родственники её увещевали, говорили, что будут ещё дети, тем сильнее Галина расходилась. Валя объяснил жене, что девочку можно не хоронить, что им можно избежать этой процедуры, и что так будет, наверное, лучше. Мать одобрительно кивала головой: «Да, не забирать, ни к чему». К этому времени Галя смотрела в одну точку, а потом на одной ноте закричала, у неё началась истерика, Людмила вызвала скорую. Галине сделали новый укол, и она уснула. В последующие дни она молчала, отказывалась есть, мыться, выходить из квартиры. Валентин решил всё-таки не оставлять тело дочери в больнице. Они с тёщей отвезли её безо всякой помпы в Донской крематорий, а потом захоронили урну в могиле Людмилиных родителей.
Галя этим не интересовалась. Она поверила в утрату ребёнка, но теперь её волновало другое: как Валя, самый близкий ей человек, может ходить по утрам на работу, обсуждать с кем-то на совещаниях свои проекты, как он смеет приглашать её гулять, планирует летний отпуск, разговаривает с друзьями по телефону и как ни в чём не бывало смеется? Он что, ничего не чувствует, совсем? Он не человек, он – чудовище? Ему не больно, его жизнь не превратилась в пустоту, не потеряла смысла? Вся Галинина боль превратилась в злость. Причиной этой злости стал Валентин. Как же ему не хотелось идти после работы домой! Там его каждый вечер ждала безобразная сцена. Нечёсаная, немытая, неряшливая Галина, которой пришлось перевязывать грудь, чтобы не лилось бесполезное молоко злобно кричала ему:
– Я больше не могу. Я хочу умереть. Как ты можешь жить без Леночки?
– Галь, не надо… Всё будет хорошо.
– У меня уже никогда ничего не будет хорошо. Ты – бесчувственная тварь, нет у тебя ни сердца, ни души. Говорила мне мама… все вы такие… И мать у тебя такая, и родственнички твои… жестоковыйные. Все вы жиды, жиды грязные…
– Галя, ты слышишь, что ты говоришь? Ты себя слышишь? Как ты меня называешь?
– Я правду говорю. Ты – морда жидовская! Ещё сказать? Я могу. Тебе девочку нашу не жалко. Тебе вообще на всё наплевать. Тебе на меня наплевать. Ты не способен страдать. Я не хочу с тобой жить. Убирайся, жид пархатый.
Это было ни один раз и ни два. В один из вечеров после «бесчувственных тварей», «жидовских морд» и «убирайся» Валентин быстро собрал в чемодан свои вещи и поехал ночевать к приятелю. Брак их разваливался на глазах у друзей. Людмила не возражала, чтобы Валентина в жизни дочери не было. Для неё он по-прежнему был «паршивой овцой». Друзья принялись их мирить. Мамина реакция на их размолвку возымела на Галину обратный эффект; мать хотела их разлучить, – значит она должна с Валентином остаться. Валентин позвонил и приехал поговорить. Галина плакала, про умершую дочь она не вспоминала, даже просила прощения, говорила, что это в ней так горе бурлило, что не надо принимать её слова всерьёз. Она не хотела его обижать, он должен её понять, ей было слишком плохо, она не могла справится со свалившимся на неё несчастьем. Валя вновь воцарился в квартире, всё пошло по-прежнему, но где-то на периферии его сознания «жид пархатый» от собственной жены остался. Не то, чтобы он себя считал евреем. Тут всё было непросто.
Мать Вали была чистокровной еврейкой, её отец, дед Валентина, был раввином. Незадолго до войны разбитная, не слишком послушная девчонка сошлась с русским парнем, да ещё деревенским, Ваней. Отец узнал, бушевал, но был готов пойти на уступки, философски полагая, что «всё бывает». Папина любимица Лилах забеременела. Отец Лилах, ребе Исай, не мог настаивать на аборте. «Пусть ребёнок родится, на то была Его прямая воля и ни у кого нет права лишить дитя жизни». Лилах остаётся дома, и он воспитает ребёнка сам. Лилах же решила ехать за своим Иваном. Он привёл её в свой крестьянский дом к своей матери. Лилах стала Лидой, родила Валю, узнав при этом, что Иван женат, и у него есть дети. Началась война. Иван ушёл на фронт, босоногий чернявый Валя бегал с другими деревенскими детьми и его считали приблудным цыганёнком, евреев в деревне никогда не видели. Иван погиб, а Лида после войны устроила свою жизнь замужеством через синагогу с набожным бухарским евреем, старше себя. Они уехали жить во Фрунзе, где Лида стала активным членом тамошнего еврейского общества. У Вали родился брат. Хитрая, оборотистая, энергичная мама Лида учила Валю выживать. Документы, как водится, у неё потерялись, она сама стала Лидией Трофимовной, а сына записала Валентином Ивановичем, с русской фамилией. С этим паспортом он и поступил в МИФИ, еврей бы не поступил. Валя искренне считал себя интернационалистом, о еврействе бы совсем забыл, но в Москве жила большая семья родственников, с которыми он изредка виделся, а тут ещё и Галя напоминала ему, что он жид. Это было обидно, но Валя твёрдо решил на неё не обижаться. Он вообще ни на кого не обижался, «что же на глупых людей обижаться, с ними лучше просто не надо общаться». Простая пацифистская этика. Мама с братом потом уехали в Израиль, Лидия Трофимовна, которую в своё время проклял папа, ребе Исай, упала в зале прилёта на колени и целовала землю обетованную. Как бы ей хотелось повидаться со своим старшим сыном, но он в Израиль, конечно, не ехал. Ему это было ни к чему.
Началась перестройка, но бабушка Лида так сына к себе и не дождалась. Умерла. Только потом он съездил к брату. Это, кстати, Галя настояла. Она обожала новые туристические впечатления. Особенно, когда их привечают в гостях. Мама
