Эллери поднялся с удобного кресла и встал у камина, готовый к бою.
* * *
— Вы видели Казалиса в Цюрихе в июне, профессор Зелигман, — начал он. — С тех пор вы слышали о нем?
— Нет.
— Значит, вы не знаете, что происходило в Нью-Йорке этим летом и осенью?
— Жизнь. И смерть.
— Прошу прощения?
Старик улыбнулся:
— Разве не это происходит постоянно, мистер Квин? Я не читал газет с начала войны. Это занятие людей, которым нравится страдать, а я подчинился неизбежному. Сегодня я в этой комнате, а завтра в крематории, если только власти не захотят сделать из меня чучело и поместить на башне ратуши под часами, чтобы я напоминал им о времени. Так почему вы меня об этом спросили?
— Герр профессор, я только что сделал открытие.
— А именно?
Эллери рассмеялся:
— Вам ведь все известно, не так ли?
Старик молча покачал головой.
«Он ничего не знал, когда я звонил ему из Нью-Йорка, — подумал Эллери, — но с тех пор каким-то образом обо всем проведал».
— Я прав, верно?
— Я навел кое-какие справки. Неужели это настолько очевидно? Садитесь, мистер Квин, мы ведь с вами не враги. Ваш город терроризировал убийца-параноик, задушивший девять человек, и теперь Эдуард Казалис арестован за эти преступления.
— Но подробностей вы не знаете?
— Нет.
Эллери сел и рассказал обо всем, начиная с убийства Арчибалда Дадли Абернети и кончая задержанием Казалиса возле Первой авеню. Затем он кратко описал поведение заключенного.
— Завтра, профессор Зелигман, в Нью-Йорке начинается суд над Казалисом, и я приехал в Вену…
— С какой целью? — Старик разглядывал Эллери сквозь дым своей трубки. — Казалис был моим пациентом, когда впервые прибыл в Вену с женой восемнадцать лет назад, впоследствии он учился у меня, вернулся в Америку, по-моему, в 1935 году, и с тех пор я видел его только один раз — прошлым летом. Что же вы от меня хотите, герр Квин?
— Помощи.
— Моей помощи? Но ведь дело раскрыто. Что еще может понадобиться? Не понимаю. И каким образом я могу оказаться полезен?
Эллери взял свою чашку.
— Это и впрямь выглядит непонятно, тем более что улики против Казалиса абсолютно неопровержимы. Он был пойман в момент попытки десятого убийства. Он сообщил полиции, что запас шелковых шнуров для удушения хранится в запертом стальном шкафу его кабинета, где их и обнаружили. И он признался в предыдущих девяти убийствах, описав их подробности. — Эллери осторожно поставил чашку. — Профессор Зелигман, я ничего не знаю о вашей науке, за исключением любительского понимания разницы между нервозным поведением, неврозом и психозом. Но, несмотря на мое невежество, — а может быть, благодаря ему — я ощущал тревогу из-за одного факта.
— Какого?
— Казалис так и не объяснил свой мотив. Если он безумен, его мотив проистекает из ложного понимания реальности и может представлять только клинический интерес. Но если нет… Герр профессор, для полного удовлетворения я должен знать, что побуждало Казалиса к этим убийствам.
— И вы думаете, что я могу вам это сообщить, герр Квин?
— Да.
— Каким образом? — спросил старик, попыхивая трубкой.
— Вы лечили его. Более того, он учился у вас. Чтобы стать психиатром, Казалис сам должен был подвергнуться психоанализу. Это обязательная процедура…
Но Зелигман покачал головой:
— В случае с человеком возраста Казалиса, — когда он начал учиться у меня, мистер Квин, анализ не является обязательной процедурой. Казалису в 1931 году было сорок девять лет — в таком возрасте психоанализ крайне редко дает успешные результаты. Весь проект с его учебой выглядел сомнительным из-за возраста. Я предпринял эту попытку только потому, что Казалис с его медицинским прошлым интересовал меня, и мне захотелось провести эксперимент. Простите, что прервал вас…
— Но вы все-таки анализировали его?
— Да, анализировал.
Эллери склонился вперед.
— И что с ним было не так?
— А что не так с любым из нас? — отозвался Зелигман.
— Это не ответ.
— Это и есть ответ, мистер Квин. Мы все демонстрируем невротическое поведение.
— Вы злоупотребляете вашим Schufterei[145], если я правильно употребляю это слово.
Старик довольно рассмеялся.
— Я снова спрашиваю вас, герр профессор: какова была скрытая причина нервного расстройства Казалиса?
Зелигман молча попыхивал трубкой.
— Этот вопрос и привел меня сюда, потому что мне известны лишь поверхностные факты. Казалис рос в бедной семье. Он был одним из четырнадцати детей. Он отказался от своих родителей, братьев и сестер, когда богатый человек помог ему получить образование, а потом отказался и от своего благодетеля. Мне кажется, все в его карьере указывает на патологическое честолюбие, постоянное стремление к успеху — включая брак. Хотя Казалис всегда оставался верным профессиональной этике, его человеческая биография свидетельствует о расчетливости в сочетании с неутомимой энергией. А затем, на вершине карьеры, — внезапный срыв. Это наводит на размышления.
Старик ничего не сказал.
— После Первой мировой войны Казалис лечился якобы по поводу контузии. Была тут какая-нибудь связь, герр профессор?
Но Зелигман продолжал молчать.
— А что последовало за этим срывом? Казалис отказался от практики — одной из самых прибыльных в Нью-Йорке, — позволил жене повезти его в кругосветное путешествие, очевидно, начал поправляться, но в Вене, столице психоанализа, произошел новый срыв. Первый приписали переутомлению? А чему приписать второй, случившийся после увеселительного круиза? Это снова наводит на размышление! Вы лечили Казалиса, профессор Зелигман. Что было причиной его нервных расстройств?
Старик вынул трубку изо рта.
— Вы просите меня, мистер Квин, сообщить информацию, полученную мною в результате профессиональной деятельности.
— Веский довод, профессор. Однако можно ли говорить об этике молчания, когда молчание само по себе безнравственно?
Зелигман не казался обиженным. Он отложил трубку.
— Для меня очевидно, герр Квин, что вы приехали сюда не столько за информацией, сколько за подтверждением выводов, к которым вы уже пришли на основе каких-то неполных данных. Сообщите мне ваши выводы, и, возможно, мы найдем способ решения моей дилеммы.
— Хорошо. — Эллери вскочил, но тут же сел снова, принуждая себя говорить спокойно. — В возрасте сорока четырех лет Казалис женился на девятнадцатилетней девушке после долгого периода, посвященного исключительно работе, во время которого он избегал личных отношений с женщинами, хотя вся его профессиональная деятельность была связана с ними. В течение первых четырех лет их брака миссис Казалис родила двоих детей. Доктор Казалис не только лично вел медицинское наблюдение за женой во время беременностей, но принимал и первые, и вторые роды. Однако ни один ребенок родов не пережил. Спустя несколько месяцев после гибели второго ребенка у Казалиса произошел нервный срыв, и он забросил акушерство и гинекологию, чтобы больше никогда к ним не возвращаться. Мне кажется, профессор Зелигман, что, какие бы отклонения ни имелись у Казалиса, их кульминация наступила в родильном доме.
— Почему вы так думаете? — пробормотал старик.
— Потому что… Профессор Зелигман, я не могу говорить, используя термины вроде «либидо»[146], «мортидо»[147] и «эго»[148]. Но я обладаю определенным знанием человеческой природы в результате многолетних наблюдений, которые подталкивают меня к определенным выводам.
Я обратил внимание на тот факт, что Казалис повернулся спиной к своему детству. Почему? Его детство прошло с матерью, которая постоянно была беременной или возилась с малышами, с отцом-чернорабочим, постоянно делавшим беременной его мать, и кучей других детей, постоянно препятствовавших его желаниям. Я задал себе вопрос: не ненавидел ли Казалис своих родителей, братьев и сестер и не чувствовал ли из-за этого вину перед ними?
Учитывая избранную им карьеру, я снова задал вопрос: нет ли связи между его ненавистью к материнству и специализацией, непосредственно с ним связанной? Нет ли связи между ненавистью к многочисленному потомству родителей и решением посвятить себя науке, способствующей появлению детей на свет? Ненависть, вина — и защита от них. Я просто сложил два и два. Это дозволенный метод, герр профессор?
— Ваш математический метод приводит к излишним упрощениям, mein Herr, — ответил Зелигман. — Но продолжайте.
— Я сказал себе: не являются ли постоянно испытываемые в глубине души чувства вины и ненависти, подсознательная защита от них, ставшая сознательной и изощренной, фундаментальными причинами невротического поведения?
