офицерские нашивки за «обычную службу». И уж тем более не носят такие мундиры. Ты что-то скрываешь, Андрей.
Она смотрела на него, и кусочки мозаики начали складываться в её голове. Его манеры. Его взгляд. Эта манера держаться, несвойственная простолюдину. Внимание, которое ему уделял Владимир.
И в этот самый момент к ним подошёл один из молодых офицеров дружины Градовых, слегка подвыпивший и разгорячённый.
— Михаил Александрович! — бодро окликнул он. — Пойдём, выпьем за победу!
Он хлопнул Михаила по плечу и, заметив Карцеву, смущённо покраснел, пробормотал извинения и поспешил ретироваться.
Эмилия стояла, не двигаясь, её глаза были прикованы к лицу человека перед ней. «Михаил Александрович». Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что стало почти больно.
Графиня медленно, почти нараспев, произнесла:
— Михаил… Александрович? Значит, меня поцеловал… сам Михаил Градов. Какая… неожиданная честь.
Брат Владимира смотрел на неё с тем же вызовом, что и в овраге. Его лицо выдавало лишь лёгкую досаду.
— Это была ошибка, — отрезал он, и в его глазах вспыхнуло знакомое пламя. — Непростительная глупость.
Эмилия замерла на секунду. Весь её гнев, всё недоумение, вся та странная, запретная тяга, которую она испытывала к этому человеку, смешались в один клубок. И вместо ярости, которую она ожидала почувствовать, её охватило нечто иное — острое, щекочущее нервы удовлетворение и ещё более сильное любопытство.
Она снова сделала шаг вперёд, так что между ними оставались считаные сантиметры, не отрывая взгляд от его. Её губы изогнулись в медленной, многозначительной улыбке.
— Может, и нет, Михаил Александрович, — прошептала она так, чтобы слышал только он. — Может, и нет…
Поместье барона Градова
Вечер достиг своего апогея. Музыка гремела, гости смеялись, бокалы наполнялись вновь и вновь. Я стоял рядом с Никитой, наблюдая за этим морем сияющих лиц, и чувствовал гордость.
Мы сделали это. Мы пережили войну и теперь праздновали жизнь. Воздух был наполнен радостью, казавшейся такой хрупкой и ценной.
Я встретился взглядом с Таней и Станиславом, которые стояли рядом в центре зала. Пора. Я кивнул им и поднял руку, прося тишины. Оркестр умолк, разговоры постепенно стихли, и все взоры обратились ко мне.
— Дорогие гости, друзья, — начал я, и мой голос уверенно нёсся под сводами зала. — Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать не только победу в войне, но и возвращение к мирной жизни. И что может быть лучшим символом будущего, чем новая семья? Позвольте мне предоставить слово тем, кто готовится создать её.
Я сделал шаг назад, и вперёд вышли Станислав и Таня. Рука об руку. Лицо сестры сияло таким счастьем, что затмевало все люстры в зале. Соболев смотрел на неё с такой нежностью, что это было видно даже с самого дальнего конца зала.
— Господа! — объявил Станислав. — У меня и Татьяны Александровны к вам радостная новость. Мы официально объявляем о нашей помолвке! Свадьба состоится в конце месяца!
Зал взорвался аплодисментами и добрыми пожеланиями. Я улыбался, глядя, как Таня, покраснев, прячет лицо на плече у Станислава. В этот момент всё было идеально.
Идиллия длилась недолго.
Буквально через минуту после объявления я заметил, как лицо Тани резко побледнело. Она взялась за живот, её глаза стали стеклянными и испуганными. Она что-то прошептала Станиславу, и тот мгновенно насторожился.
Лёд пробежал у меня по спине. Самые страшные мысли обрушились на меня единым махом.
«Отравили. Кто-то подсыпал яд. Игнатьев. Это его работа».
Я резко шагнул вперёд, нацепив на лицо улыбку.
— Прошу прощения, дамы и господа, — сказал я, перекрывая шум. — У моей сестры внезапно закружилась голова от волнения. Всё в порядке, продолжайте веселиться.
Я взял Таню под руку с одной стороны, Станислав — с другой. Мы быстрыми шагами, стараясь не вызывать паники, вывели её из зала в соседнюю малую гостиную. Атмосфера праздника осталась за тяжёлой дубовой дверью, а здесь воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием Тани.
Я приказал немедленно привести Ладу, и вскоре целительница появилась в комнате.
Станислав уложил Таню на диван. Он не отрывал от неё взгляда, сжимая её руку в своей.
— Любимая, что с тобой?
— Не знаю… живот, — скривилась Татьяна.
Лада принялась за дело, но я не стал ждать диагноза. Отступил на шаг, закрыл глаза и призвал на помощь Очаг. Он откликнулся немедленно, поскольку и сам почувствовал, что с одним членом рода что-то не так.
«Я могу убрать боль. Но не могу излечить», — сказал Очаг.
«С лечением справится целительница», — ответил я.
Прошло несколько мучительно долгих минут.
И вдруг Лада оторвалась от Тани и посмотрела на нас. На её лице вдруг появилась улыбка.
— С Татьяной Александровной всё хорошо. Небольшое недомогание. Стоит быть осторожнее с закусками в её положении.
Мы со Станиславом переглянулись.
— В каком положении? — спросил Соболев.
— В самом что ни на есть интересном, граф, — Лада улыбнулась уже во весь рот. — Ваша невеста не отравлена. Она всего лишь беременна.
Я медленно перевёл взгляд на Станислава. Тот застыл, и на его лице расцветала такая широкая улыбка, что все мои тревоги развеялись как дым. Таня, придя в себя, смотрела на него, а потом на меня, и слёзы счастья текли по её щекам.
Я не удержался и фыркнул, глядя на сияющего Соболева.
— Ну вот. А вы мне клялись, что между вами ничего не было.
Станислав, ни капли не смутившись, а лишь сияя ещё ярче, пожал плечами.
— Ну, мы просто… очень старались не травмировать твоё братское сердце преждевременно. Считай, берегли твои чувства.
Мы все с облегчением рассмеялись.
Дверь в комнату с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался Михаил. Его лицо было искажено тревогой.
— Владимир! — выкрикнул он. — Скорее в зал! Граф Токарев… Его отравили! По-настоящему!
Глава 18
Расправа
Моя первая, инстинктивная мысль оказалась пророческой. Яд был. Просто не в том бокале.
— Лада, со мной! — бросил я, и мы, как ураган, вылетели из гостиной.
Зал погрузился в гнетущую, испуганную тишину. Музыка смолкла. Гости столпились в отдалении, образуя тревожное полукольцо вокруг того места, где на паркете, у великолепного стола с яствами, бился в конвульсиях граф Токарев. Его лицо, обычно бледное и надменное, теперь было искажено гримасой боли и посинело.
— Прочь с дороги! — мой голос прозвучал как хлыст, рассекая оцепенение толпы.
