Однако иноку Трофиму была очевидна вся тщетность усилий рязанцев, пытавшихся одним отчаянным натиском вытеснить врагов из городских улиц. Ему было видно с колокольни далеко-далеко. Инок Трофим, как некий провидец, оказавшийся волею случая над схватками и горестями людей, видел вдалеке множество дымов – это были вражеские становища, окружавшие Рязань. От этих становищ к Рязани двигались густые колонны татарского войска, пешие и конные. Заснеженные просторы полей были покрыты черными полчищами врагов, которые надвигались неотвратимо, как судьба.
Трофим торопливо спустился в свою келью.
Там, на столе, лежала раскрытая книга, на одной из страниц которой чернели записи, отражавшие ход событий с самого начала осады Рязани ордой Батыя.
Трофим обмакнул в чернила заостренное писало и, задержав дыхание, чтобы не дрожала рука, написал: «Сего года 6745-го декабря 21-го дня пала Рязань под натиском безбожных татар».
* * *
Поражение тургаудов в сече с рязанцами повергло Бату-хана в растерянность и озлобление, ибо такого еще не бывало. Во всяком затруднении, когда враг стоял насмерть, чтобы переломить ход тяжелого сражения или нелегкой осады, обычно бросали в битву тургаудов как головной отряд. Такой таран из опытнейших батыров всегда доселе оправдывал свое назначение. Тургауды не только неизменно одолевали любого неприятеля, но и несли при этом очень небольшие потери.
И вот передовой отряд тургаудов в схватке с рязанцами оказался в окружении и погиб до последнего человека.
Бату-хан в присутствии жен и советников накричал на своих родных братьев Берке, Шейбана и Тангута, которые, по его мнению, упустили из рук победу, своевременно не поддержав хана Кюлькана, отряды которого уже почти ворвались в Рязань. Досталось от Бату-хана и его двоюродным братьям – Хайдару, Менгу и Бучену, бесславно вернувшимся в тот день от южного вала Рязани. Гуюк-хану разгневанный Бату повесил плеть на плечо – так у монголов выражалось презрение к трусам. Бату-хан полагал, что Гуюк-хан слишком поспешно отступил от восточного вала Рязани, тем самым не дав воинам Кюлькана и Батыевым тургаудам закрепить первоначальный успех.
Предводители монгольского войска покинули ставку Бату-хана рассерженные и раздосадованные. Эти люди считали себя равными Бату по своему рождению. Кое-кто из них полагал, что главенство Бату над общемонгольским войском в этом походе есть результат интриг Ори-Фуджинь, матери Бату, и его дяди Джагатая, уязвленного тем, что верховная власть над коренными монгольскими улусами досталась не ему, а его младшему брату Угэдею.
Сыновья Угэдея, Гуюк-хан и Урянх-Кадан, и вовсе открыто поговаривали, что стоять во главе монголов в походе на Запад более пристало кому-то из них двоих, а не Бату.
Эта скрытая, а иной раз и явная неприязнь среди царевичей-чингизидов часто гасила их рвение на поле битвы, так как честолюбивые родичи Бату желали обогатиться военной добычей, но при этом им не хотелось делиться с Бату славой побед.
Вот почему, когда Бату-хан в гневе приказал, невзирая на ночь, выкатить на лед Оки камнеметы и обстрелять огненосными сосудами рязанский детинец, это вызвало яростное сопротивление со стороны двоюродных братьев Бату. В результате приказ Бату выполняли лишь воины из тумена хана Бури, на которых лежала обязанность охранять осадные машины. Даже когда лед на Оке стал ломаться и камнеметы начали тонуть в реке, никто из ханов-чингизидов не поспешил на помощь воинам хана Бури, которые изо всех сил старались спасать тонущие баллисты и катапульты.
Назначив на следующее утро общий штурм Рязани, Бату-хан доверил верховное начальство хану Кюлькану за его неизменное почтение к нему. Это не понравилось Гуюк-хану и Урянх-Кадану, которые задумали вырвать у Кюлькана славу взятия Рязани.
Ночью братья-царевичи послали полсотни воинов-кебтеулов, чтобы те бесшумно перебили рязанских дозорных на восточном валу. Маскируясь под убитых, воины Гуюк-хана и его брата сумели подкрасться вплотную к русским дозорам. Истребив караульных на валу, кебтеулы проникли в Рязань.
Незадолго до рассвета в станах Бату и Кюлькана воины только начали подкрепляться пищей, чтобы с восходом солнца двинуться на штурм. А в это время тумены Гуюк-хана и Урянх-Кадана уже завязали сражение с русичами на улицах Рязани.
Рязанцы хоть и спохватились слишком поздно, тем не менее не собирались складывать оружие или спасаться бегством.
Глава седьмая
Муки побежденных
Васса пробудилась от яростного собачьего лая. Их кобель с рычанием нападал на каких-то чужих людей, заполнивших двор. Глянув в окно, Васса сумела разглядеть сквозь искажающую толщу фряжского стекла сверкнувшую на замахе кривую саблю. После чего раздался громкий предсмертный собачий визг.
«Татары!» – мелькнуло в голове у Вассы.
Васса бросилась было будить дочь, но Пребрана уже проснулась сама. Она сидела на постели в тонкой исподней сорочице с распущенными по плечам волосами, растревоженная доносившимися со двора звуками.
Мирошки дома не было. Он нес дозор где-то на южном валу Рязани.
– Беда, доченька! – взволнованно проговорила Васса. – Татары в городе! Одевайся скорее!
Пребрана вскочила с кровати и схватила со стула длинные вязаные чулки. Она долго возилась с ними, натягивая их на ноги, поскольку ее руки сильно дрожали.
Между тем на входную дверь обрушились сильные удары – это враги ломились в дом.
– Хватай одежду и беги в огород! – повелела дочери Васса. – Через отцовскую мастерскую беги, а я постараюсь задержать нехристей!
– Матушка, я без тебя никуда! – чуть не плача, воскликнула Пребрана.
– Уходи! Живее! – повысила голос Васса, сдернув с вешалки беличью шубейку и швырнув ее к ногам Пребраны. – Постарайся добраться до женского монастыря. Я все равно найду тебя, коль уцелею! – Васса на миг прижала дочь к себе, затем вытолкнула ее за дверь, ведущую к бане и к Мирошкиной мастерской.
Для встречи непрошеных гостей Васса взяла в левую руку нож на костяной рукоятке, в правую – топор. И притаилась за печью.
Выбежав в заснеженный огород, Пребрана укрылась за баней. Там она надела на себя длинное платье, набросила на плечи беличью шубейку. Торопливо заплетая волосы в косу, Пребрана вся обратилась в слух. Ею владело сильнейшее беспокойство за мать; из их дома доносились гортанные выкрики татар, там что-то с грохотом падало, что-то вдребезги разбивалось… От этих звуков невидимой яростной борьбы у Пребраны холодело в груди. Разум подсказывал ей, что самое лучшее для нее сейчас бежать к подворью женского монастыря, однако ноги девушки не слушались разума.
Неизвестно, сколько времени Пребрана простояла за баней в ожидании, что ее мать вырвется из рук татар и попытается спастись бегством этим же путем, через огород. Дочерние чувства были столь сильны в Пребране, что она не сдвинулась с места, даже когда стих шум борьбы в их доме.
Было слышно, как татары шарят в доме и в мастерской Мирошки, кто-то из татар вышел в огород и заглянул в баню. В огороде на снегу было много следов, поэтому следы Пребраны, ведущие за баню, остались не замеченными для любопытного степняка.
Прижавшись к бревенчатой стене бани, Пребрана молча глотала горячие слезы, неудержимо льющиеся у нее из глаз. Она решила, что мунгалы убили ее мать, иначе она непременно выбежала бы из дома в огород, чтобы по задворкам добраться до спасительных стен монастырского подворья. Страх и одиночество давили на Пребрану, оказавшуюся перед необходимостью принимать самостоятельное решение.
Разгоравшийся хмурый зимний день был наполнен леденящими кровь звуками, несущимися отовсюду, и сценами самого дикого насилия, творимого татарами на улицах поверженной Рязани.
Решившись наконец предпринять попытку выбраться к монастырскому подворью, Пребрана пролезла через дыру в заборе и оказалась в соседнем огороде. Она прокралась вдоль высокого тына, отыскивая другой узкий лаз, которым в прошлом не раз пользовалась, бегая на тайные свидания с Родионом.
Громкие голоса татар, раздавшиеся из переулка, заставили Пребрану замереть на месте. Голоса врагов звучали все ближе. Превозмогая страх, Пребрана взобралась на поленницу дров и выглянула из-за кромки частокола.
По узкому переулку двигалась большая группа мунгалов – не меньше пятнадцати человек. Все они были в шубах мехом внутрь, в меховых шапках с узким высоким верхом, с луками и колчанами за спиной, с саблями на поясе. У многих татар имелись копья и круглые щиты. Четверо из татар тащили набитые чем-то кожаные мешки, двое волокли на веревках двух связанных женщин с растрепанными длинными косами. Одна из пленниц была совершенно обнажена, ее белые плечи и бедра были покрыты синяками, на спине виднелся кровавый рубец от плети. На другой из одежды была лишь длинная исподняя рубаха.
Идущий впереди татарин нес копье, на острие которого торчала отрубленная голова боярина Твердислава.
