независимый и даже развязный вид, но душа не лежала.
И я сделал небольшой крючок. Прошел не по перрону, а с парковочной стороны, где останавливались машины. Здесь и привокзальной площади как таковой не было: так, некий пятачок машин на десять максимум. Сейчас стояли четыре.
Миновав здание вокзала, я в темпе зашагал в часть, но не дошел и до «Вторчермета», как сзади раздался резкий сигнал автомобиля. Обернулся: ага, «шишига» наша катит в родную гавань… За рулем Матвеев, за старшего — прапорщик Моторин.
Грузовик скрипуче притормозил возле меня, прапор высунулся в окно дверцы:
— Сергеев, здорово! Ты в часть?
— А куда же еще? Естественно!
— Ну лезь в кузов! Подбросим.
Упрашивать я себя не заставил. Забрался под тент, ГАЗ-66 пронзительно взвыл, покатил — и через пару минут мы были в части.
Остаток дня прошел штатно, если не считать того, что Зинкевича с Храмовым не было. Не появились и на вечерней поверке: спешили поскорей закончить дембельский аккорд.
Понимал это и взводный, пришедший на поверку — он был дежурным по части. Собственно, поверка — ну, какая там поверка, пять человек. Смольников прошелся по казарме, можно сказать, сделал генеральную ревизию, указал на недочеты — Рахматуллину, теперь уже почти как замкомвзвода…
— Что за хлам тут у вас? — недовольно проворчал старлей, заглянув в одну из тумбочек.
— На всякий случай, товарищ старший лейтенант, — отвечал невозмутимый Рома. — Пригодится.
— Чушь! — взводный слегка рассердился. — Зачем пригодится? Клопов, тараканов разводить? Ферма такая?.. Выкинуть это все к чертовой матери! Прямо сейчас.
— Есть, — так же бесстрастно ответил Рахматуллин.
Таким образом замотивировав нас, взводный ушел по своим дежурным делам, а мы отбились. Лежа в полутемной казарме, ворочаясь, поскрипывая панцирными сетками, ребята еще малость поболтали о всякой чепухе, а я, помалкивая, думал о своем. Сосредоточиться я могу, голоса, шум вокруг абсолютно не сбивают меня с толку.
Что-то на душе у меня было не очень хорошо. Этот разговор-допрос с Михеевым… Он вызывал у меня какое-то сложное переживание, которое я не мог до конца объяснить себе. Ну да, чинуша этот — дрянной тип, от него моральное послевкусие… Ну, если это можно сравнить с физическим, то это как не резкий, слабый, но тошнотный запах донельзя заношенного белья у неопрятного человека… Это да, так-то оно так, но суть не только в том. Что-то еще, непонятно что гнетет душу. А что — не понять.
С этим гнетущим тягостным чувством я и уснул. И снилось нечто неясное, но неприятное. Какие-то сумеречные коридоры в огромном, запутанном здании, почти лабиринте. Что я там делал? Черт его знает. Но точно стремился куда-то, и точно во мне не было подавленности, а огромное желание даже не распутать, а разодрать этот чертов лабиринт. И даже не желание, не то слово. Азарт, спортивная злость! Вот так точнее.
И ведь вырвался я! Победил! Я это чувствовал там, во сне. Я ощутил торжество преодоления… И тут сволочное здание зашаталось, будто я своей волей начал его разрушать…
Но оказалось, что воля не совсем моя. Это меня осторожно, но настойчиво трясли за плечо. Я открыл глаза — и в полумраке казармы легко угадал фигуру в облачении дежурного по части: портупея, кобура, все дела.
— Тихо, — негромко сказал Смольников. — Тихо.
Я кивнул: понял. Он так же вполголоса произнес:
— Подъем. Боевая тревога. Для тебя одного. Оденься по-рабочему. Бушлат.
— Есть.
— Полторы минуты. Чтобы готов был. Жду на улице.
Из слабо освещенной дежурной комнаты выглядывал удивленный и немного напуганный Пинчук — для него это было в диковинку.
Я стремительно оделся, обулся, двинул на выход. Пинчук жадно спросил:
— Слышь! Это чего? Куда это тебя?..
— Не знаю, — я ответил суховато-корректно, но интонацией дав понять, что вопрос дурацкий. Не знаю, дошло до сослуживца, или нет.
— А-а… — туповато протянул он.
Впрочем, я не слушал.
Шагнул на улицу, в ночной холодок. Хотя, что там холодок! Уже настоящий морозец, минус пять по Цельсию. Примерно.
Смольников повернулся ко мне:
— Готов?
— Так точно.
И уж, конечно, я не задавал вопросов. Все, что надо, будет сказано.
И взводный действительно сказал неожиданное:
— Гром у тебя в вольере или на посту?
— В вольере, — я ответил спокойно, мысленно удивившись.
— Возьми его.
— Есть.
И я устремился к вольерам. Псы, конечно, взбудоражились, подняли тарарам, который конечно, услышали и часовые и караульные собаки на постах — и отдельные несознательные хвостатые ответили неистовым лаем издалека.
Мой Гром, конечно, был не таков. К внезапному подъему посреди ночи он отнесся спокойно. Лишнего вильнул хвостом, выдав волнение — но в целом абсолютное спокойствие.
Все-таки он у меня умница.
Я быстро надел на него сбрую, мы вернулись к казарме.
Смольников курил, уголек папиросы раскаленно алел в полутьме.
— Пошли, — он кинул окурок в урну.
Скорым шагом — старлей впереди, мы с Громом чуть сзади — наш маленький отряд двинул к штабу. Разумеется, я понимал, что случилось нечто экстраординарное. Моя интуиция и тут сбоев не дала. Вопрос: что?.. Но сейчас будет и ответ.
Пространство возле штаба было освещено, и в этом световом кругу стоял командирский «уазик», пофыркивая мотором, светясь рубиновыми стоп-сигналами. А рядом — рослая, подтянутая мужская фигура в штатском…
Командир. В штатском! Чудеса.
И видимо, потому Смольников сказал неофициально:
— Ну вот, пожалуйста! Оба в боевой готовности.
Полковник смерил взглядом нас с Громом так, словно впервые видел.
— Хорошо, — кратко бросил он. — Спасибо, Алексей Петрович.
А нам скомандовал:
— Лезьте на заднее сиденье.
Что мы и сделали.
В салоне «уазика» было неправдоподобно тепло. Командир прыгнул за руль, покатили к воротам. Романов резко засигналил, и подвижная створка ворот послушно откатилась влево. Машина, набирая скорость, понеслась по ночной дороге.
Я взглянул на часы: ровно два. Минута-другая третьего.
— Слушай! — быстро заговорил полковник. — Предстоит боевая задача… У нас чрезвычайное происшествие.
— Слушаю.
Полковник, когда надо, умел говорить кратко, точно, без единого лишнего слова. И совершенно без эмоций. Так он и заговорил, но я все-таки испытал легкий шок.
— Михеев умер, — таково было начало речи.
— Так, — промолвил я, понимая, что сейчас последует разъяснение. И оно последовало.
Михеев, как известно, должен быть законтачить с киоскершей Ольгой. В определенное время. Вот это время подошло, он отправился туда. Подошел,
