расщедрились — куда им было деваться — на четыре насада. В них и грузили. Железо легло на дно, ровными слоями, поверх — мешки, бочки со смолой, лари. Клети с живностью ставили на корму. Козы орали оттуда так, что перекрывали грузчиков. Жернова закатывали по сходням вдесятером, с матюками. Один чуть не ушёл в реку вместе с Клещом.
А на берегу тем временем росла толпа.
Две сотни набранных сидели табором вдоль воды, ждали погрузки. К табору этому прибивалось ещё — тех, кого я не набирал. Пришли двое стариков-мастеровых, дед-гончар с внуком: «Слыхали, люди в лес идут жить, возьми, начальник, я тебе печи класть буду, я горшки жгу почитай всю жизнь». Приковылял поп-расстрига с котомкой — этого Волк хотел гнать, я велел оставить. Он грамотный, а грамотных у меня раз-два и обчелся. А ведь детвору учить надо. Гринькина орава притащила своих с пополнением. Гринька подвёл ко мне хроменького пацанёнка и сказал насупленно:
— Это Сёмка. Он недавно один остался. Он свистит знаешь как? Через два пальца, за версту слыхать. Для дозора первое дело.
— Свистни, — сказал я Сёмке.
Сёмка сунул пальцы в рот и свистнул так, что с ближнего насада шарахнулись козы, а грузчик уронил мешок.
— Берём, — сказал я, весело смеясь.
Сёмка просиял и захромал к своим — важный, как воевода.
Вечером я стоял на мостках и глядел на этот муравейник. На насады, осевшие по самые набои. На табор людей и скотины, на детвору, что шныряла между взрослыми. Волк подошёл, встал рядом. Долго молчал.
— Знаешь, на что похоже? — сказал он наконец. — Не на войско. На переселение какое-то. Будто целая волость с места снялась.
— А это оно и есть, — сказал я.
Волк покосился на меня, но переспросить не успел — от ворот пристани донёсся шум. Бабий голос, громкий, спорил с кем-то из наших, и спорил так, что перекрывал коз.
— Это ещё что? — нахмурился Волк.
— А это, похоже, к нам, — сказал я и пошёл на голос.
У ворот пристани Лыко держал оборону и оборону эту он проигрывал.
Перед ним стояла женщина невеликого росту, в чистом, хоть и латаном платке, с котомкой за плечом. За её юбку держались двое детишек, а за её спиной толпилось ещё с десяток женщин — кто с узлом, кто с ребёнком на руках, кто просто так, с пустыми руками и голодными глазами.
— Сказано тебе — воинов брали! — Лыко уже не говорил, а ныл. — Набор закрыт! Ты в строй, что ли, встанешь? Иди, милая, иди с богом…
— А я к тебе не в строй прошусь, — отрезала она. Голос у неё был твёрдый, оттого Лыко и вяз в нём, как топор в сыром дереве. — Ты мне вот что скажи, воин. Две сотни мужиков везёте. Кто им хлебы печь станет? Ты? — Она оглядела Лыко с головы до ног. — По роже вижу — ты квашню от кадушки не отличишь.
Мужики, что таскали мешки поблизости, заржали. Лыко побагровел.
— А стирать на две сотни кто будет? — продолжала она, наступая. — А хворых ходить? А коз доить — вон, орут у тебя козы, недоены! А прясть, ткать, солить на зиму? Тоже ты? Ох и золотой же ты мужик, всё умеешь!
Ржали уже в голос. Лыко открыл рот, закрыл и с облегчением увидел меня.
— Вот! — он ткнул в мою сторону. — Вот старший, ему и толкуй!
Женщина развернулась ко мне. Цепко оглядела, словно торговка покупателя: стоит ли с этим говорить или пустое. Решила, что стоит.
— Ты, стало быть, Кормчий. — Она поклонилась без подобострастия. — Меня Улитой звать. Вдова я, муж третий год как в реке остался, плотогоном ходил. Это мои, Ждан да Любава. — Она положила руку на голову старшему. — Слыхала я, ты людей берёшь, на житьё. Возьми и нас.
— А чего умеешь, Улита?
— Всё умею, — сказала она просто. — Печь, варить на артель — стряпухой была у плотогонов, на сорок ртов варила. Прясть, ткать, шить. Скотину ходить. Роды принимать доводилось, и не раз. Травы знаю, какие от жара, какие от живота. — Она перечисляла умения без похвальбы. — Дети у меня работящие, даром хлеб не едят. Ждан вон с козами управляется, Любава прясть уже может.
Ждану на вид было лет восемь. Он глядел на меня исподлобья, набыченно — так глядят дети, которых уже гоняли от многих ворот.
— А в лес не боишься? — спросил я. — Там не город. Зверь, глушь, работа чёрная.
— Боюсь, — сказала Улита. — Но зимы тут я больше боюсь. Мне детей зимой кормить нечем, Кормчий. Я милостыню пробовала — не подают вдове, говорят, молодая, работать иди. А куда идти? В услужение возьмут так одну, без детей. Детей, стало быть, в прорубь? — Она сказала это спокойно, и от этого спокойствия у меня по хребту прошёл холод. — В лесу работа чёрная, говоришь. А я белой отродясь не видала.
За её спиной молчали остальные женщины и все смотрели на меня. Вдовы, солдатки, чья-то беглая дочь с синяком в пол-лица. Они не голосили, не падали в ноги. Просто стояли и ждали.
Я помолчал. Хотел жителей Хлынова набрать? Вот и набрал.
Подошёл Волк. Встал за плечом, оглядел это воинство и тихо, сквозь зубы спросил:
— Кормчий. Только не говори, что ты и их…
— Улита, — сказал я. — Кашеварить на сорок ртов, говоришь, умеешь. А на две сотни?
— Котлы бы поболе, — сказала она без запинки. — А так — какая разница. Каша та же, воды больше.
— Берём. Всех. — Я повернулся к остальным. — Слушайте условие. Дармоедов не везу. Каждая при деле будет. Работа от темна до темна как у всех. За это — угол, харч вам и детям, и никто вас там пальцем не тронет. Кто на такое согласна — к Улите, она над вами старшая. Кто думает, что в лесу мёд, — лучше сразу останьтесь.
Не осталась ни одна. Улита обернулась к своим, и я увидел, как они разом выдохнули, будто до этого не дышали вовсе.
— Ну, девки, — сказала Улита деловито, вскидывая котомку. — Слыхали? К погрузке становись. И козы там недоеные орут — Настёна, ты по козам, живо.
Волк смотрел, как бабий отряд втягивается в ворота пристани, и качал головой.
— Объясни мне, — сказал он. — Просто объясни, а то я в толк взять не могу. Мы войско собираем или что?
— Или что, — сказал я. — Город мы собираем, Волк. Войско без баб — это банда: год повоюет и разбежится либо перережется. А город — это когда есть кому
