раза дальше. Это был предел. Ни один из наших, кроме Беса, так далеко попасть не мог.
— А ну ещё разок.
Безногий приложился так же спокойно. Хлопок.
Я обернулся и то, что увидел, порадовало меня пуще прежнего.
Второй болт пробил крынку и сбил её наземь. А всадил этот болт безногий калека, которого только что пинали, как приблудного пса.
И я хищно, весело захохотал прямо в голос. Смеялся, от души, так, что калека вздрогнул, а Волк покосился на меня, как на порченого. Я хохотал и никак не мог унять смех. Вот оно. Вот кого я, сам того не ведая, искал в этой оборванной толпе.
Ноги ему без надобности. Незачем ему бегать, лезть на стену и стоять в строю. Ему потребен глаз — а глаз у него алмазный и рука каменная. Хладнокровия в этом битом мужике на десятерых достанет. Всё в нём есть, до последней малости, что нужно человеку, которому я доверю стоять у нового оружия и класть камень туда, куда укажу.
Безногий насупился, глядя на моё веселье.
— Чего гогочешь? — буркнул он угрюмо. — Потешил я тебя, да? Ну, посмеялся, и ступай себе. Всё одно не возьмёшь. Кому увечный нужен.
Я оборвал смех.
— Беру, — рыкнул я.
Калека моргнул. Волк рядом — тоже.
— Чего? — Безногий подумал, что ослышался.
— Беру, говорю. — Я глядел на него сверху, а он на меня — всё ещё не веря. — Ступай к нашим, мужик. Ты мне дороже иного целого да двуногого.
Калека не двинулся с места. Сидел, глядел снизу и всё не мог взять в толк, шучу я или всерьёз.
А я на него уже не смотрел. Я выпрямился и обвёл глазами всю оборванную, битую, ломаную толпу.
И понял, что нашёл именно то, что чуял спинным мозгом.
Мне лично не крепкие нужны. Пушки не бегут в атаку и не лезут на стену. Мне нужны бесстрашные, крепкие духом, меткие и исполнительные. Такие, которые не побоятся стоять рядом со смертью.
А кто не побоится? Явно не тот, у кого дом, баба, дети да жизнь впереди. Такой к моему железному зверю подойдёт с оглядкой и будет бояться его пуще огня.
А вот для таких как этот лучник, моя придумка — последний шанс пощекотать врагу нервишки и снова поднять себя из грязи.
Я набрал воздуху.
— Слушайте все! — мой голос раскатился в тумане. — Есть у меня особое дело для верного глаза да твёрдой руки! — Я оглядел толпу. — Кто тут увечный⁈ Битые, рубленые, кривые, хромые, кому жизнь уже переломали⁈ Кто в рати стоял, кто из лука бил не хуже и лоб в лоб сшибался⁈ Выходи!
Толпа замерла, ничего не понимая. Целые мужики переглядывались: на что страшному чёрному наймиту калеки, когда кругом полно здоровых?
А потом они робко потянулись.
Ко мне подошел, настороженно зыркая, одноглазый детина с повязкой через пол-лица. За ним хромой, что приволакивал ногу. Мужик с култышкой заместо кисти. Второй безногий, помоложе, подтащил себя на куске кожи. Те, кого гнали отовсюду и всегда, отделялись от толпы, выбирались из неё и вставали передо мной нестройной кучкой, угрюмые, ждущие подвоха.
Их набралось с десяток.
Я оглядел свою новую артиллерийскую команду — битый сброд, что весь свет вышвырнул за ненадобностью.
Вот они мои канониры, бесы их раздери!
— Ну что, — сказал я, оглядев их мрачные лица. — Смертнички. Повоюем?
Они молчали, глядя на меня. А я глядел на них и уже знал: повоюем. Да так, что вся река вздрогнет.
Глава 20
Под рваной свитой — сталь ножа, в груди — неистовая злость.
Дрожи, боярская душа! Мы в вашем горле — злая кость.
Увечных я увёл в дальний угол двора, за поленницу, куда не доставали чужие глаза и уши. Десять человек ковыляло за мной. Одноглазый шагал первым и помогал одному из безногих, хромой приволакивал ногу, безногого лучника тащил на закорках детина с култышкой вместо левой кисти.
У поленницы они расселись кто на чурбаках, кто прямо на земле. Сели и выжидающе уставились на меня, потому что жизнь приучила: если тебя отводят в сторонку, добра не жди.
— Слушайте сюда, — начал я без предисловий. — Дело у меня к вам особое. Всем остальным я работу даю, а вам даю оружие. Такого на реке ещё не бывало и на всей земле, почитай, не бывало. Оно бьёт дальше лука, страшнее тарана. Один его удар лодью в щепки разносит.
Они слушали с каменными рожами. Ни один не хмыкнул. Отучились удивляться.
— Теперь худое, — продолжил я. — Оружие это опасно не только врагу. Оно из железа и огненного зелья, а зелье — тварь норовистая. Ошибёшься при заряде, поспешишь, зевнёшь — и разорвёт железо. Вместе с тем, кто рядом стоял.
— А из целых, значит, жалко на такое ставить, — хрипло сказал безногий. — На то и увечных собрал.
Двор у меня за спиной гудел своим гулом, а у поленницы стало тихо. Все смотрели на меня — ждали, как вывернусь. Соврёшь такому — потеряешь всех разом.
— Нет, — сказал я. — Целых мне не жалко, у меня их в бою и так побьют. Причина иная. Целый мужик к этой трубе встанет и будет её бояться. У него баба, дети, жизнь впереди — он дрогнет, поспешит, руки затрясутся. А трясущиеся руки у зелья — это смерть всему расчёту. Мне у трубы нужны люди, которым смерть уже в глаза глядела. Которые с ней здоровались. — Я обвёл их взглядом. — И которые умеют что-то одно, но так что других за пояс заткнут, — я внимательно посмотрел на безногого. — Вы битые. Вас уже ломали, вы цену жизни знаете и цену смерти знаете. Такие у огня не дрогнут. Вот и вся причина, мужики.
Безногий смотрел на меня долго. Потом коротко кивнул — принял.
— И последнее, — сказал я. — Тайна. Как эта штука устроена, что в неё сыплют, как заряжают — про то будете знать вы да я. Больше никто. Работать станете отдельно от всех и за свой язык отвечаете головой. Сболтнёте по пьяни, похвалитесь бабе, шепнёте дружку — умрёте. Не грожу. Просто говорю, как будет. Такое оружие продать можно любому князю за гору золота, и охотники найтись могут. Потому — гробом молчите.
— А коли пытать станут? — деловито спросил одноглазый. — Ну, попадётся кто из нас врагу.
— А ты доживи сперва до плена, — буркнул хромой. — Тебя с твоей рожей раньше зарубят.
— Рожа у меня справная. Пол-рожи, а справная.
Увечные заржали и
