на воде не встанет — он либо промажет с качки, либо утопит нас отдачей. Катапульты, пращи, рычаги — всё туда же, вся эта навесная братия. Не годится она для лодьи, и точка.
Годится то, что бьёт прямо и отдача у него назад, а не вниз.
Только этого я им говорить пока не стал. Рановато пока. Сперва пусть дойдут до края сами, пусть упрутся в стену и поймут, что иного пути нет. А как поймут — тогда и продам им дьявола. Со всеми потрохами.
— Стало быть, порок отпадает, — сказал я вслух. — Утопит нас, не ровён час. Согласны?
Мужики покивали. Возразить было нечем.
— И луки отпали. И абордаж отпал — костьми ляжем. И порок отпал. — Я оглядел собравшихся. — Ну? Кто ещё что присоветует?
Молчание.
Они глядели на меня уже без насмешки, загнанные в тот же угол, где я просидел с момента как стрелометы мои обхаяли. Впереди — Глеб с сотнями людей, а у нас три десятка и пустые руки.
Вот теперь можно.
— Тогда слушайте, — сказал я. — Про трубу.
Я не стал доставать бересту. Чертежи им ни к чему — они в них ничего не поймут, да и не нужно. Им не чертёж надо показать, а смерть, которую несет моя задумка.
— Забудьте вы про то, как оно устроено, — сказал я. — Это моя забота. Вы поймите, что оно сделает.
Я обвёл их взглядом, одного за другим, и заговорил так тихо, что им пришлось подобраться и вслушаться.
— Представьте железное бревно в полчеловека длиной, с одного конца наглухо заваренное. — Я показал руками. — Внутрь мы сыплем зелье, а поверх зелья загоняем круглую каменную чушку, с два кулака размером. Забиваем плотно и подносим огонь.
Я помолчал, давая им представить.
— А теперь слушайте, что будет.
В избе стояла тишина. Даже детвора у двери замерла.
— Грохнет так, — сказал я, — что Глебовы гридни штаны себе уделают к херам. Чушка эта каменная вылетит быстрее стрелы и снаряда из катапульты, и со страшным свистом полетит прямо на лодьи Глеба или заставы.
Рыжий сглотнул. Ворон сидел неподвижно.
— И вот эта чушка бьёт в княжью лодью. — Я сжал кулак. — Прямо в борт. Бах! И разносит его к лешей матери в щепу, будто гнилую корзину.
Бугай аж засипел, вытаращив глаза.
— Затем оно влетает внутрь, где сидят гребцы да гридь и летит дальше. Сквозь щиты, потому что щиты для неё что береста. Сквозь людей — сквозь одного, другого, третьего, хоть в железе они, хоть в чём. Это ядро пройдёт весь ряд, оставив просеку в мясе да костях, вышибет второй борт с другой стороны — и уйдёт в реку.
Кто-то в углу тихо охнул. Радко истово крестился, беззвучно шевеля губами.
— И ни один доспех её не сдержит, — закончил я. — Ни кольчуга, ни бронь, ни щит. И стена на заставе не сдержит — проломим частокол, как плетень. А стоять при этом мы будем далеко. Ни один лучник нас не достанет. И будем лупить в них вот из этого. Выстрел за выстрелом. — Я оглядел побледневшие лица. — Мы будем ломать их лодьи, покуда Глеб не взвоет да не запросит пощады. И не подойдём к ним ближе, чем на выстрел.
В избе не дышали.
Они сидели бледные, притихшие, и в глазах у битых, бывалых мужиков стоял страх. Раньше-то они не поняли как пушка работает, а теперь проняло и от понимания сделалось ещё страшнее. Они увидели то, что я им нарисовал: расколотые лодьи, просеку в живых людях, реку, полную тонущих. Оружие, против которого нет никакой защиты.
— С эдакой штукой, — проговорил наконец Лыко не своим голосом, — Глебу конец. Хоть тыщу людей на заставы посади.
— Конец, — согласился я.
Молчание тянулось, а потом Ворон поднял на меня глаза — и в них, за страхом, показалось недоверие.
— Кормчий, — сказал он медленно. — А ты-то откуда ведаешь, что оно эдак бьёт? Ты ж сам говоришь — не бывало такого. Никто не видал. Так почём ты знаешь, что чушка эта борт проломит да людей прошьёт? Может, пшикнет, да и всё?
Хороший вопрос. Умный. Я его ждал.
Мужики повернулись ко мне — им тоже стало любопытно. Оно ведь и вправду: откуда мне знать про оружие, какого на свете нет?
Я выдержал паузу. Оглядел их и недобро усмехнулся.
— Видал я такое, Ворон, — сказал я тихо. — Своими глазами видал.
— Где⁈ — вырвалось у Рыжего. — Где ж такое-то?
— В прошлой жизни.
Тишина сделалась гробовой. Мужики глядели на меня с опаской, потому что все знали, чей я человек. Кому служу и чьё имя поминаю, когда прижмёт.
Наймит Чернобога, что пришёл неведомо откуда, что знает то, чего знать не должен, что говорит порой такое, отчего волосы шевелятся. И вот он сказал — «в прошлой жизни». А кто их разберёт, наймитов-то Чернобоговых, где они прежде живали и что там видали.
Для меня же это просто отличная легенда. Можно говорить правду в виде шутки и никто не прикопается.
— Шутник, едрить твою налево, — буркнул Волк. — Запугаешь так парней — с тобой потом за стол не сядут, Кормчий.
— Если вы невинных шуток пугаетесь, как реку под себя брать удумали? — с ехидцей спросил я.
Мужики захмыкали, заулыбались.
— Ну, будет, — сказал я. — Наглядеться на дьявола ещё успеете. Нынче о другом голова болеть должна.
Я придвинул бересту.
— Всё это железо, зелье, камень — само с неба не свалится. Надо составить роспись. Что нам для такого дела надо и с кого мы это стрясём. — Я приготовил уголёк. — А стрясём мы это, братцы, с Братчины. До последнего гвоздя.
Мужики придвинулись. О дьявольщине покуда забыли — роспись дело понятное, тут всякий разумел.
— Первое — люди, — начал я, царапая по бересте. — Проку с трёх десятков мало. Нам войско надо. Вот пусть Братчина его и соберёт. Выделит нам просторный двор в городе, а по торгу пустит бирючей — кричать от боярского имени: кто хочет к делу пристать, кому терять нечего, — всех принимаем. Беглых, нищих, битых, отчаянных. Стекутся — а мы отберём, кто сгодится.
— А не забоятся бояре эдакий сброд собирать? — усомнился Лыко. — Всю рвань городскую в одно место.
— Наоборот обрадуются. — Я усмехнулся. — Мы им улицы от голытьбы подметём. Они спасибо скажут да ещё приплатят.
Лыко хмыкнул, признавая мою правоту.
— Второе — нам надо полосовое железо. — Я вёл дальше. — На стволы. Много возьмём, с запасом, — какое в брак пойдёт, какое треснет, всякое бывает при новом деле. Пусть отсыплют вдоволь.
