Я поглядел ему в глаза. — Дай им жратву, крышу над башкой да дело по руке. Они за тебя глотки рвать станут, и не за честь, не за землю. За то, что их впервые в жизни за людей сочли, а не за сор под ногами.
Волк промолчал, примеряя сказанное на себя. Ломать мужиков да лепить из них бойцов он умел лучше всех, кого я знал, и мысль эта ему пришлась по душе. А нам ведь нужны не только бойцы, но и обслуга на баллисты, и руки рабочие в Хлынов, и гребцы.
— А клич кинет Братчина, — добавил я. — Им же прямая выгода: мы у них с улиц всю рвань выметем, они ещё и в ноги нам поклонятся.
— Собирать-то кто станет? — Волк усмехнулся. — Ты, что ль, сам на торгу в барабан бить пойдёшь? Налетай, мол, отребье, Кормчий кашей кормит?
— Даже если и так, то что? Но есть у меня задумка, как это дело красиво обставить.
— Ну? Какая?
— Дай додумать сперва. — Недодуманное вслух не выносят, а мысль ещё только ворочалась. — Скажу, как уляжется.
Волк покосился, но допытываться не стал. Знал, что раз сказал — скажу.
Во двор к Третьяку мы вошли к полудню.
Двор жил своей обычной жизнью. Брага гремел котлом, отгоняя черпаком тех, кто лез до срока, а детвора носилась промеж всего этого, путаясь у мужиков под ногами. У поленницы на корточках сидел хмурый и сосредоточенный Карасик, и разглядывал рассохшуюся бадью. Бадья текла. Рядом переминался один из новеньких, глядя на Карасика с почтением.
— Течёт же, — сказал новенький. — Может, ну её?
— Сам вижу, что течёт, — огрызнулся Карасик, не оборачиваясь. — Молчи под руку, без тебя тошно.
Завидев нас, орава кинулась было навстречу — да так и встала в трёх шагах, будто на стену налетела.
Вперёд вытолкнули Гриньку.
Белобрысый вышел, стянул шапку и принялся мять её в кулаке, глядя себе под ноги. Рядом с ним встал чёрный вихрастый — не иначе для подмоги, чтоб не так страшно было. Остальные сгрудились позади и не дышали.
— Кормчий, — начал Гринька и запнулся на первом же слове.
— Ну? Чего мнёшься, говори.
— Тут это… мы слыхали. У калитки. — Он покосился на своих. — Вы с дядькой Волком шли, говорили промеж собой. Про войско, что набирать станете. Что в Хлынов уводить будете.
Вот тебе и глаза мои. Уши, вишь ты, при них тоже имеются.
— Слыхали, — согласился я. — И что с того?
Гринька набрал воздуху, как перед прыжком в омут.
— А нас возьмёшь? С собой? — Он выпалил это и тут же зачастил, будто боялся, что перебью и откажу: — Мы работать станем, ты не думай! Воду носить, дрова колоть, глядеть за кем велишь — мы всё умеем! Мы едим мало, вот те крест, мы совсем помехой не будем…
Он осёкся и замер, глядя на меня снизу вверх.
Уличный пацан просить не умеет. Он берёт, что плохо лежит, а просить боится — просил уже, и не раз, и получал за это по зубам.
А этот вот попросил.
— Возьму, — сказал я.
Гринька заморгал, потому что сразу не поверил. Я-то их и собирался с собой забрать. Приютили уже, значит всё. Наши теперь.
— Правда, что ль? Не шутишь?
— Всех возьму. Всю вашу шайку да ещё тех, кто прибьётся, — я оглядел притихшую ораву. — Нечего вам тут по помойкам шарить да чужие огрызки доедать. В Хлынове дом будет, каша будет. Дело найдётся всякому, кто не лодырь. — Я кивнул на остальных. — И сёстрам вашим тоже место найдётся. Никого тут не оставлю.
Вот тут и началось.
Орава взвыла в дюжину глоток, заорала, запрыгала, кто-то повис у меня на рукаве, кто-то заревел в голос, размазывая слёзы по лицу. Чёрноволосый молча уткнулся мне лбом в бок и вцепился в кафтан обеими руками, будто его отнимать собрались.
Брага у котла тёр глаз кулаком и делал вид, что это его дымом ест. Бугай сопел, отвернувшись к поленнице, и с преувеличенным вниманием разглядывал полено.
Волк подошёл, встал рядом, оглядел визжащую мелюзгу.
— Их кормить надо, — сказал он вполголоса. — Всю зиму кормить, до самой травы.
— Надо, — согласился я. — Вот бояре и накормят.
Волк весело хмыкнул и пошёл к своим, а я стоял посреди двора, прикидывая расклад.
Не войско я выторгую у Братчины, а куда больше.
Хлынов-то ведь пустой стоит. Двести человек — вот и вся наша деревня. Да только деревня или город — это не стены и не тын. Это люди, которые делают общее дело и рожают новых людей. Без притока людей мы очень долго расти будем.
Устье хочет заплатить за то, чтоб мы убрали Глеба с реки.
А выйдет так, что Устье оплатит нам наш город.
* * *
Совет собрали тут же, не откладывая.
Набились в комнату всей нашей ватагой. Кто на лавки сел, кто на пол или подоконники.
Радко сидел в дальнем углу, на перевёрнутой корзине, и делал вид, что его тут нет. Уши, впрочем, торчали в нашу сторону.
У самой двери копошилась детвора. Гнать не стали, а они и притихли, только глазами из своего угла блестели. Карасик приволок туда свою рассохшуюся бадью и ковырялся в ней, громко сопя.
Я положил перед собой уголёк и кусок бересты.
— Первое. Уговор с Братчиной мы нынче закрыли. — Я оглядел избу. — Значит была их очередь платить, и они уплатили. Грамота торговая — вот она, у меня за пазухой. и железо мы теперь скупаем вольно, сколько унесём, без спросу и без пошлины.
Изба загудела.
— Вольно? — Рыжий подался вперёд. — Это как — сколько хочу, столько и беру?
— Сколько увезёшь.
— Ох ты ж, — крякнул Клещ. — Я думал, мы тут за так шеи ломаем.
— За так только дурни ломают, — обронил Лыко. — Ты, Кормчий, стало быть, всё, за чем шёл, и выторговал. Чего ж мы тогда сидим? Грузиться надо да домой.
— Рано грузится. У нас теперь новое дело есть. Прибыльное дело, — сказал я. — Сверх уговора я им посулил реку вычистить от Глеба.
Тишина упала на миг, а потом все заговорили разом.
— Чего⁈
— Кому посулил⁈
— Ты в уме ли, Кормчий? У него ж…
— Тихо! — рявкнул Волк, и стало тихо. Он-то уже знал, мы по дороге всё обговорили.
— Посулил, — повторил я. — И завтра поутру пойду к ним со счётом. Скажу, что мне для такого дела понадобится. Для этой войны они нам всё что попросим дадут, деваться им некуда. Они перепуганы до икоты. — Я побарабанил угольком по столу. —
