им по сердцу, в ней была простота и сила.
— Не трогайте Лобана, — сказал я.
Гордята осёкся, и зло глянул на меня.
— Это ещё почему⁈
— Потому что дурь это. — Я говорил спокойно. — Возьмёте его на дыбу — что выйдет? Либо он, старый волк, отопрётся, отмолчится, всё на себя возьмёт да и сдохнет под пыткой, ничего не сказав. Либо оговорит невинного, лишь бы муку прекратить. А хозяин его, тот, кто за ним стоит, — учует неладное, затаится, и концы в воду.
— А как иначе⁈ — рявкнул Гордята.
— А иначе нужно тихо всё делать. — Я подался вперёд. — Лобан нынче без казны. Мы у него всё выгребли. Он в панике, боярин. Деньги чужие уплыли. Если бы у тебя три сундука чужого серебра украли ты бы что делал? — рожа Гордяты вытянулась.
— Верно говорит, наймит, — сонный впервые усмехнулся. — Он побежит к хозяину за помощью. Или весточку пошлёт, потому что не сможет не побежать, деваться ему некуда.
— А как побежит, — продолжил я, — тут-то Путята и проследит куда ниточка потянется, к кому. Вот тогда и узнаем кто за всем этим стоит.
— Так и поступим, — сказал сонный тихо. — Теперь верю, наймит, в твой посул. Умнее ты чем кажешься.
Гордята посопел, но сел. Крыть было нечем.
Сонный боярин откинулся, побарабанил пальцами по столу. Задумался о чём-то своём, глядя в стену.
— Князь, стало быть, — проговорил он, будто про себя. — Извне серебро, изнутри Лобан… — Он вдруг поднял на меня глаза. — А скажи-ка, наймит. Вы ведь с купцом своим сюда по реке пришли. С Касимом. Как прошли-то? С заставами как?
— Нормально прошли, — ответил я. — На заставах дали на лапу, где положено. Мыто уплатили, поклонились кому надо — и пропустили. Обычное дело.
— Обычное. — Сонный покивал, и в голосе его была странная горечь. — Вот то-то и оно, что было обычное. Когда вы шли.
Он переглянулся с остальными боярами. Румяный тяжело вздохнул. Гордята помрачнел.
— А нынче, наймит, — продолжил сонный, — уже не то. Совсем не то стало. Пока ты тут с Лобаном воевал, на реке беда приключилась. Глеб озверел.
— Глеб? — Я насторожился.
— Он, окаянный. — Сонный поморщился, будто зуб заныл. — Мыт взвинтил до небес. Втрое, вчетверо против прежнего. А у кого серебра на такую плату нет — у того товар отбирает. Лодьи заворачивает, купцов взашей гонит. — Он развёл руками. — Купцы к нам приходят — а на них лица нет. Иные без товара, ограбленные. Иные и вовсе не доходят — поворачивают, не солоно хлебавши. Торговля встаёт, лесной. Река перекрыта. Задыхаемся мы.
В моей голове щелкнуло.
— Раньше, вишь, откупиться можно было, — вставил румяный горько. — Дал на лапу — прошёл. А нынче ему уж и лапы мало. Нынче он всё грести начал. Как с цепи сорвался.
— То-то и странно, — пробормотал Гордята. — Отчего вдруг? То мыто драл в меру — жадно, да в меру. А тут вдруг удила закусил.
Сонный медленно повернул голову к нему. Потом ко мне. И в выцветших глазах его блеснуло понимание.
— А оттого, братья, — проговорил он тихо, — что одно к одному. Глеб на реке лютует. Лобану серебро на смуту идёт. — Он выдержал паузу. — А что, коли это не два разных дела? Что, коли это одна рука?
Бояре замерли.
— Глеб душит нас снаружи, — продолжил сонный, разворачивая мысль. — Перекрыл реку, торговлю удавил, силы из города тянет. А Лобан изнутри должен был добить смутой. Снаружи стиснуть, изнутри взорвать. — Он обвёл палату взглядом. — И тогда вольный город падёт сам, а на готовое придёт хозяин.
Молчание в палате стало гробовым.
— Господи, — прошептал румяный. — Так это Глеб… Глеб и есть тот князь? Что нас извести задумал?
— Может, Глеб, — обронил сонный. — Может, кто за Глебом. Может, они заодно. — Он покачал головой. — Того покуда не знаем, но знаем одно: против Устья идёт тихая война. И река — первый её рубеж.
Я сидел молча, слушая, как бояре сами, своим умом, складывают то, что мне уже было ясно. Глеб. Река. Лобан. Одна петля, накинутая на город с двух концов.
А ещё я думал о другом.
Грамоту-то они мне дали. Вот она, за пазухой, — своя бумага, ради которой я, считай, и влез во всё это. А толку с неё, если теперь даже с взятками не пройдёш? Пойду я с этой грамотой мимо его застав — а он на неё плюнет. Он князь, он на реке хозяин, ему устьинская печать не указ. Обдерёт как липку, а потом и контрабанду нашу найдёт. Выходит, грамота есть — а ходить с ней всё одно нельзя. Пустая бумага, пока Глеб на реке сидит.
Выходило, что Глеб — не только их беда, но и моя теперь.
Я решил не тянуть. Поднял голову, оглядел бояр.
— А вы-то чего хотите? — спросил прямо. — Терпеть и дальше, покуда Глеб реку насмерть не удавит? Или прижать его?
Бояре переглянулись.
— Прижать-то ладно, — осторожно проговорил Гордята. — Да как? Он князь. Пойдёшь на него с оружием — это война. А войну затеешь — слетятся другие князья. Причём не заступиться за нас слетятся, а нас же и растерзать. Вольный город — лакомый кус. Тронь Глеба открыто — дашь повод всей своре навалиться. — Он развёл руками. — Оттого и терпим. Себе дороже.
— Своей силой Глеба не тронуть, — подтвердил румяный. — Рать есть, да поднять её на князя — самим себе яму рыть.
Сонный молчал, но смотрел на меня оценивающе. Хитрец уже что-то измыслил.
— Городу нельзя, — обронил он наконец, не сводя с меня глаз. — Оно так. А вот ежели б нашёлся кто сторонний. Лихой человек с лихими людьми. Такой, за кем город не стоит, кого с Устьем не свяжешь. — Он подался вперёд. — Ежели б такой пощипал Глебу заставы и поубавил ему прыти — Устье бы в долгу не осталось. Отблагодарило бы щедро.
Он глядел только на меня и все в палате поняли, к кому он клонит.
Человек, что нынче ночью вскрыл неприступный двор. Увёл прорву серебра из-под самого носа стражи. И люди при нём — ох, не простые охранники.
Я выдержал их взгляды. Помолчал. Потом усмехнулся.
— Пощипать, стало быть. — Я наклонился вперёд и упёрся локтями в стол. — Можем и пощипать. Есть у нас с братьями такая возможность. Заставу тряхнуть, обоз перехватить, страху нагнать — отчего нет.
Бояре оживились, подались вперёд.
— Только вот скажите мне, бояре. — я широко осклабился и рыкнул. — Вам как надобно? Чтоб я Глебу заставы пощипал для острастки, как комар укусил? Или чтоб не смел он больше
