взглядом.
— Вот от тех мертвецов ниточка и потянулась к Лобану и привела нас на его двор, к его сундукам. — Я откинулся. — Такая, бояре, выходит история. Гордей Лобан готовил вам мятеж на чужое серебро, а мы этой ночью то серебро у него и отняли.
Братчина замолчала.
Румяный обмяк, вытирая лоб рукавом. Гордята сидел, стиснув челюсти, а сонный боярин во главе стола не шелохнулся — только глядел на меня из-под век и не было в этом взгляде ни страха, ни растерянности.
Он, похоже, уже смекнул, куда всё это ведёт.
Первым опомнился Гордята. И, опомнившись, вскинулся снова — желчь в нём была неистребима.
— Погоди-ка, наймит. — Он прищурился. — Складно поёшь. Да только одно мне невдомёк. Коли ты про Лобана всё вызнал — про серебро, про смуту, про всё, — отчего ж ты к нам не пришёл? К Совету? Мы тебя нанимали, нам и докладывать! А ты что удумал — сам, тайком, на чужой двор с топором⁈ Кто тебе дозволил⁈ — Он обвёл рукой палату. — Ты хоть разумеешь, наглец, что натворил? Ограбил первого человека в городе, не спросясь Братчины! Да за такое…
— А за такое, — перебил я тихо, — поблагодарить меня бы не мешало.
Гордята поперхнулся.
— Что⁈
— Поблагодарить, говорю. — Я не повысил голоса. — Но отвечу на твой вопрос, боярин. Отчего не пришёл. — Я оглядел их, одного за другим. — Оттого, что не знал, кому из вас можно спину подставить.
В палате похолодало.
— Что ты сказал? — прошелестел румяный.
— Что слышал. — Я говорил глядя им в глаза. — Лобан полгорода скупил и держал за горло кого хотел. Я не ведал, кто в этой палате чист, а кто у Лобана в кулаке сидит. Приди я к вам с этим делом — а ну как за столом сидит его должник? Шепнул бы Лобану к вечеру, и поутру выловили б меня из реки. — Я развёл руками. — Вот и не пришёл. Сделали с Путятой всё сами. Тихо. Чтоб не спугнуть.
Тут они все разом и загалдели, обиделись.
— Да как ты смеешь!
— Нас, Совет, подозревать⁈
— Мы Устье поколения держим, а этот…
— Да за навет такой…
Я дал им прокричаться, а потом, не вставая, полез за пазуху и выложил на стол бумаги.
Но не все — те, что берёг особо. Развернул, расправил ладонью и подвинул на середину, к боярам, под свет из оконца.
Гвалт оборвался, будто ножом отрезало.
Гордята глянул на верхний лист — и лицо его окаменело. Кровь схлынула, оставив землистую серость. Он узнал своё имя и печать.
Румяный вытянул шею, разглядел вторую грамоту — и осел, будто из него вынули хребет. Тоже свою расписку увидел на сумму, от которой темнело в глазах.
В палате повисла такая тишина, что слышно было, как жужжит муха под потолком.
Я не торопился. Дал им наглядеться и осознать что эти грамоты — вот они, у меня в руках, а потом сделал то, чего они не ждали.
Я подвинул расписки к ним.
— Забирайте, — сказал я.
Гордята уставился на меня, не веря.
— Что?..
— Забирайте свои долги. — Я откинулся на лавке. — Я вам не Лобан. За кокошник вас держать не стану. Мы теперь, бояре, одно дело делаем — стало быть, и грамоты эти нам в партнёрстве ни к чему. Берите. Дарю.
Никто не шевельнулся. Они смотрели на меня, как на юродивого, — человек взял в руки власть над ними и тут же отдаёт её обратно, за просто так.
— Только уговоримся сразу. — Я поднял палец. — Дарю не в убыток себе. Должок за вами останется — за то, что снял с вас Лобанову удавку. Что за должок и чего попрошу — пока и сам не знаю. Но попрошу. И попрошу по-хорошему, по-людски, не как Лобан. Сочтёмся честь по чести. Согласны ли?
Бояре молчали, переваривая. А сонный, во главе стола, смотрел на меня из-под век — и в уголках губ его, кажется, показалась усмешка.
Он-то понял, что я делаю. Понял, что за «должком» этим кроется кое-что поважнее прощённых грамот.
Он же первым и заговорил.
— Погодите-ка, — он вдруг нахмурился, разлепив тяжёлые веки. — С грамотами после разберёмся. Сейчас о другом голова болеть должна. — Он поднял на меня выцветшие, но цепкие глаза. — Ты сказал, наймит, — серебро Лобану привезли и он его принимал ночью. Сколько сундуков увёл?
— Три, — подтвердил я.
Сонный помолчал, пожевал губами и обвёл взглядом остальных бояр.
— А теперь считайте, братья. Три полных сундука серебра. — Он говорил медленно. — Есть ли в Устье хоть один человек, у кого столько свободного серебра сыщется? Чтоб на смуту раздавать, не считая?
Бояре переглянулись. Гордята нахмурился, зашевелил губами, прикидывая.
— Нет, — выдавил он наконец. — Таких денег… нет. Даже у Лобана столько разом не набралось бы. Он богат, да только серебро его в деле всё. А чтоб три сундука живой монеты, наготове…
— Вот и я о том, — кивнул сонный. — Нет у нас в городе таких денег. Ни у кого. — Он выдержал паузу. — Стало быть, серебро не наше и точно пришло извне.
В палате стало тихо.
— Извне, — повторил румяный упавшим голосом. — Это… это чьё же?
— А сам помысли. — Сонный глянул на него. — У кого водятся сундуки серебра, чтоб швырять их на чужую смуту? У купца? Нет. У боярина? Нет. — Он понизил голос. — Такие деньги, братья, есть только у князя, которому не жаль казны, лишь бы своего добиться.
Страшное слово повисло в воздухе.
— Князь, — прошептал Гордята, и вся желчь сошла с его лица, сменившись бледностью. — Кто-то из князей… решил нас сожрать. Проплатил Лобану смуту, чтоб мы изнутри треснули, а после…
— А после — прибрать вольный город к рукам, — закончил сонный. — Голыми руками, без войны. Сами бы передрались и ослабли, а он бы пришёл на готовое. — Он покачал головой. — Вот оно что затевалось. Прав ты был, наймит. — Он уставился на меня немигающим взглядом. — Словно по твоей указке и работали…
— По-моему если бы было, вы бы уже в земле лежали, — усмехнулся я с холодком.
— Похоже на то, наймит. Похоже на то…
Бояре сидели пришибленные. Одно дело — купеческая свара да смутьян-одиночка. Другое — понять, что за тобой охотится князь.
И тут Гордяту прорвало — в другую сторону.
— Так чего сидим⁈ — Он вскочил, стукнул кулаком по столу. — Лобан-то вот он, в городе! Взять его! В пыточную, на дыбу — он всё и выложит! И кто платил, и кто за ним стоит! Вырвем правду клещами!
Бояре загудели одобрительно — мысль пришлась
