на реке хозяйничать?
Они молчали, не понимая, куда я клоню.
— Пощипать — это шкода, — сказал я. — Нынче тряхну, завтра он новую заставу поставит, и всё сызнова. Мышиная возня. А вот пожечь его заставы дотла, потопить мытные лодьи, побить людей так, чтоб он к вашему рубежу и подойти боялся, — это иной разговор — это уже война на реке. И её мы тоже провернуть можем.
В палате стало очень тихо.
Бояре глядели на меня, и на лицах их страх мешался с надеждой. А сонный смотрел с чем-то похожим на уважение. Он первым понял, что я не мелочусь. Что задумал не обозы резать, а сломать князю хребет.
— Вот тут-то, бояре, — я кивнул на то место стола, где давеча лежали расписки, — я с вас должок и возьму. За всё разом. За снятую удавку — и за реку, что расчищу.
— И чего попросишь? — тихо спросил сонный.
— А этого покуда не скажу. — Я поднялся с лавки. — Дело большое. С наскока нельзя. Надо обмыслить, посчитать, прикинуть, что мне для такого понадобится. — Я оправил кафтан. — Дайте срок до завтра. Приду — и оглашу всё разом: и что мне надобно, и как станем Глеба ломать.
Бояре сидели, оглушённые. Ещё поутру оплакивали ограбленного Лобана, а теперь им сватали войну с князем.
Сонный поднялся первым. Оглядел меня внимательным взглядом, будто заново примеряясь.
— Ступай, наймит. Считай, мысли. Ждём завтра. — Он помолчал. — А ведь недооценили мы тебя.
— Многие так, — сказал я. — Это не беда.
Мы двинулись к выходу. У самой двери я обернулся.
— И вот ещё, бояре. Лобана не троньте. Помните уговор.
Мы вышли на яркий полдень, оставив за спиной оторопелый Совет, который ещё не понял, кого сейчас спустил с цепи.
А впереди у меня был день, чтоб сесть и по-хозяйски расписать, что вытрясти из этого богатого города за войну.
Глеб перекрыл мне реку. Что ж. Значит, реку я у него отниму.
Глава 17
Мы — злая рвань, мы — волчья сыть, мы родились на самом дне.
Но нынче мы выходим мстить по чёрной вспененной волне.
Путята свернул к своим, на дружинный двор, а мы с Волком пошли к Третьяку через торг.
Волк долго молчал. Шагал рядом, глядел себе под ноги, и по тому, как хмурились его брови, я уже чуял, что сейчас начнётся. Не терпел он недоговорённого — если что засело, вытащит и выложит.
Начал он у мясных рядов.
— Ты нынче князю войну посулил, Кормчий. При всём Совете, в глаза посулил. — Он остановился, пропуская телегу. Торговый люд обтекал нас, как вода обтекает топляк. — Я тебя не первый месяц знаю. Зря ты языком не мелешь, стало быть, всерьёз надумал.
— Всерьёз, — согласился я. — А что, думаешь зря?
— Вот про это и хочу растолковать. — Волк дождался, пока телега проползёт, и двинулся дальше. — Мы Изяславу флот спалили, было дело. Дело вышло лихое, а по правде — простое, если в расчёт подготовку не брать. Подобрались, подожгли, ушли. Мы спящих жгли, Кормчий. Спящих всякий сожжёт, было бы чем.
— А война, стало быть, иное.
— А война она не один день идёт и на ней тебя ждут. — Волк сказал это без всякого страха. — У Глеба лодьи на воде, гридь при полном железе, заставы по всему рубежу да сотни людей, которым за это платят. Такое горшками не возьмёшь, тут настоящая, выученная дружина надобна, чтоб строй держала.
— Надобна, — не стал я спорить. — Твоя правда.
— Так у нас её нету. — Он развёл руками, будто показывая пустоту промеж ладоней. — Три десятка и половина из них — гребцы. Оттого и не пойму я тебя. Не боязно мне, ты не думай. Мне непонятно, чем ты воевать надумал.
— А тем и надумал, что нам на эту войну много чего выделят.
Волк покосился на меня и хмыкнул.
— Серебром отсыплют? Мёртвому оно без надобности, а живого им в строй не поставишь.
— Не серебром, а правом. — Я поглядел на него. — Правом открыто и с боярского дозволения войско набирать — чтоб городская стража носа не совала, чтоб никто слова поперёк не вякнул. А кормить это войско будут они же. Соображаешь, что нам в руки идёт?
Волк не ответил сразу. Прошёл несколько шагов, обдумывая.
— Мы по лесам сидели, — продолжил я. — Каждую кольчугу зубами выгрызали, за каждый нож кровью платили, а тут вольный богатый город сам, добром, оплатит нам дружину, которой у нас нет.
— Оно, конечно, складно, — протянул Волк с сомнением. — Да только покуда мы этих людей соберём, покуда обучим и справу им выправим… Может, обождать бы? Пущай бояре сперва сами поворочаются, а мы поглядим со стороны, что выйдет.
Я остановился посреди улицы и склонил голову набок.
— Осторожничаешь, Волк. Ты чего это? Атаманом заговорил.
Волк крякнул так, будто ему под дых сунули.
Он отвернулся, пожевал губами, поглядел куда-то поверх крыш. Шагов пятьдесят мы прошли молча, и я его не торопил — знал, что доходит.
— Тьфу на тебя, — буркнул он наконец. — Умеешь ты, зараза, за живое взять. Хуже бабы, ей-богу.
— Умею. За то и держат.
— Ладно, твоя правда, чего уж. — Волк дёрнул плечом, будто скидывая с себя лишнее. — Не всякому князю такое выпадает — чтоб ему чужой город дружину оплатил да ещё и поблагодарил. — Он помолчал. — Только людей всё одно нет, хоть тресни. Из чего собирать-то?
— Наберём. Город большой.
— Где ты их наберёшь? — Волк фыркнул. — Тут тебе не тракт, куда всякий беглый сам прибьётся. Тут город чужой, тут всякий при деле да при хозяине.
— А ты кругом погляди, — сказал я. — Не на лотки гляди, а по краям.
Он поглядел.
Сытый, пёстрый, крикливый торг гудел и жил своей жизнью, а по краям его, у стен да у выгребных ям, шла иная жизнь. Безногий мужик тянул руку из грязи, а его обходили стороной, как обходят кучу навоза. Пропойца спал под забором, свернувшись, как пёс. Парня с голодными глазами гнали от лотка взашей, и он огрызался сквозь зубы, а всё же уходил, потому что бит был не раз.
— Вот они, — сказал я. — Их тут сотни, Волк. Битые, беглые, пропащие — всё, что этот город из себя выплюнул да за ворота выкинул. Жрать нечего, податься некуда, а сдохнуть завтра не жалко, потому что и жить-то незачем.
— Из голытьбы дружину не слепишь, — усомнился Волк, но уже не так твёрдо. — Их же учить надо, а они и стоять-то ровно не умеют.
— Ты слепишь. —
