в седле, обвёл стражу тяжёлым взглядом. — Считаю до трёх. Кто на счёт «три» ещё во дворе торчит — того самолично на съезжей плетьми угощу, чтоб службу знал. Раз.
Стражу как ветром сдуло.
Они пятились, потом развернулись, потом попросту побежали — толкаясь в воротах, роняя гонор, спеша убраться от воеводского гнева. Старший уходил последним, кланяясь на ходу, но Путята уже отвернулся, и старший канул за ворота следом за своими.
Двор опустел. Стало тихо.
Гнус, доигрывая своё, отряхнул кафтан и ворчливо буркнул что-то тарабарское — для виду, коли чужие уши ещё поблизости. Я качнул ему головой: заканчивай, мол. Гнус сплюнул и отправился в дом с видом оскорбленного достоинства.
Путята слез с коня, бросил повод гридню.
— Ждите за воротами. Мне с наймитом потолковать надо.
Гридни отъехали. Воевода сам пошёл к калитке, задвинул засов, обернулся. Спектакль кончился. Осталось дело.
— Ну. — Путята упёр кулаки в бока, поглядел на меня из-под нахмуренных бровей. — Мы свое дело сделали по уговору. Говорят, что всю ночь богатая часть города кашляла и дымом давилась. Стража с ног сбилась, Лобан рвёт и мечет, дворы наизнанку выворачивает. — Он прищурился. — Как прошло? Взял, что хотел?
— Взял, — сказал я. — Присядь, воевода. Разговор не на пороге вести.
Путята грузно опустился на бревно у стола. Я сел напротив. Мужики поняли без слов — отошли, дали нам с воеводой потолковать с глазу на глаз. Только Волк остался поодаль, привалившись к поленнице, да Бес возился в стороне.
— Серебро взял, — сказал я. — Всю казну в трёх сундуках.
Путята присвистнул.
— Три сундука… — Он покрутил головой. — Так вот отчего он на весь город зверем кинулся. Оно и понятно. — Воевода прищурился. — А куда дел? Три сундука серебра — это ж не иголка, не спрячешь враз.
— Спрятал. — Я усмехнулся. — Куда — не спрашивай, воевода. Меньше знаешь — крепче спишь. Лежит в надёжном месте, ждёт своего часу. Тебе довольно знать, что у Лобана его больше нет.
Путята хмыкнул, но допытываться не стал. Понял — не скажу.
— Ну добро. — Он огладил бороду. — Казну увёл, Лобана без штанов оставил. Он теперь к хозяину своему побежит, как ты и сулил. Дело сделано, наймит. — Воевода поднялся было. — Чего ж ты смурной такой? Радоваться надо.
— Сядь, — сказал я. — Не всё ещё.
Путята опустился обратно, глянул настороженно.
— Взял я не только серебро, — проговорил я медленно. — Серебро — это так, дуракам на зависть. Я взял кое-что подороже из его дома.
Путята нахмурился.
— Из дома? — Он подался вперёд. — Ты ж в амбар лез, за казной. Ты и в дом ходил?
— Ходил. Пока мужики сундуки таскали. — Я не стал скрываться. — Была у меня к Лобану ещё нужда, воевода. О ней я тебе прежде не сказал — не серчай. Сказал бы — ты бы отговаривать стал.
Путята засопел, но смолчал. Ждал.
Я полез за пазуху. Достал бумаги, развязал бечёвку и принялся выкладывать их перед воеводой — не все, лишь те, что берёг особо. Остальное пусть полежит при мне. Они не для его глаз. Про то, что куча народу теперь у меня в горсти, Путяте знать незачем.
Я положил перед ним первый лист.
— Читай.
Путята нагнулся, повёл пальцем по строкам, шевеля губами — грамоте он был учён кое-как, но дочитал. Поднял на меня глаза, ещё не понимая.
— Долговая. И что? Мало ли кто у кого в долгу.
— Гляди, кто должник.
Воевода снова уткнулся в лист. И на этот раз дошло. Лицо его застыло, кровь отхлынула, оставив серую бледность.
— Гордята, — выдохнул он. — Боярин. Из Совета.
— Из Совета, — подтвердил я. — Тот самый, что меня нанимал. Что судит да рядит, что город держит. А сам у Лобана в кабале по маковку. Гляди на сумму, воевода. Гляди, сколько задолжал.
Путята глядел на сумму, и желваки ходили под серой кожей.
Я положил рядом второй лист.
— И этот. Тоже боярин. Тоже из Старшей братчины. Румяный, весёлый и щедрый наверное, да? — Я усмехнулся невесело. — Оно и понятно теперь, на какие шиши он щедрый. И этот в петле у Лобана.
А следом — ещё.
— Онтип, что над мытней сидит. — Лист лёг на стол. — Домаш, старшина суконного ряда, первый среди купцов. Оттого и купцы на вече орут дружно — старшина им велит, а старшина Лобану должен. — Ещё лист. — Вот тебе вся смута, воевода. Вот тебе весь твой мятеж поимённо.
Путята сидел, глядя на бумаги, разложенные перед ним веером, и молчал. А потом заговорил — не своим голосом:
— Так это… — Он поднял на меня глаза, и в них был не страх даже, а что-то похуже. — Так это выходит, что Лобан… всё же весь Совет купил. Но совет-то ладно я это и так знал, но про то что половину Братчины… — Воевода стиснул кулак так, что хрустнули пальцы. — Эх, до последнего надеялся, что все это выдумки мои. Что не могла Братчина у него занимать, а вишь ты…
— Теперь понял, — сказал я тихо. — Кто на деле правил Устьем.
— Понял. — Путята поднял тяжёлый взгляд. — Тот, у кого вот эти бумажки. — Он помолчал, глядя на веер расписок. — А нынче эти бумажки — у тебя.
— У меня, — сказал я.
В глазах воеводы мелькнуло недоумение. Он глянул на меня иначе — будто впервые разглядел, с кем сидит за одним бревном.
И, кажется, только теперь Путята начал понимать, во что ввязался.
Он долго молчал, глядя на разложенные бумаги. Потом провёл ладонью по лицу.
— Ну и что теперь с этим делать? — проговорил он. — В реку такое не бросишь. И под замок не спрячешь — жечь руки будет. — Он поднял на меня глаза. — Ты, наймит, добыл то, за чем лез. Казну увёл, Лобана обескровил, бумаги эти взял. А дальше-то что? Сидеть на них да ждать, покуда Лобан нас всех передушит?
— Ждать не будем, — сказал я.
Я собрал расписки со стола. Сложил, выровнял, спрятал обратно за пазуху, к сердцу.
— Тайная война кончилась, воевода. — Я поднялся с бревна. — Мы своё отработали в тени. Довольно. Пора выходить на свет.
Путята встал следом, глядя на меня непонимающе.
— На какой свет? Что удумал?
— Пойдём к Братчине. — Я оправил рубаху. — Пора объяявить им, что мы серебро увели и думать что дальше делать.
— К Братчине⁈ — Воевода аж отшатнулся. — Да ты в уме? Тех самых бояр, что у Лобана в кармане, — да ты к ним сам в пасть⁈ Они ж тебя Лобану и сдадут, глазом не моргнув!
— Не сдадут. — Я усмехнулся. — Раньше
