со второго удара. Откинул крышку.
Внутри обнаружились свитки, листы, перегнутые вдвое и набиты они были туго до самого верха. Сверху лежал лист с росписью — я выхватил глазом пару строк: имена, суммы, сроки. Читать дальше не стал — время поджимает.
Я, не разбирая, сгрёб за пазуху всё как лежало. Пергамент лег на грудь холодным пластом. Ларец я сунул обратно в нишу и вставил изразец на место.
Писарь смотрел на меня из угла, и по глазам было видно, что он запомнил изразец. Запомнил — и уже похоронил себя, потому что понял, что хозяин с ним за это знание сделает.
— Живи, — сказал я ему. — Скажешь хозяину, что тати пришли, рожи замотаны, искали серебро. Про печь смолчишь — тебе же дольше жить. Он про тебя и не вспомнит, а вспомнит — ты сидел под замком, ничего не видел.
Писарь закивал. Врал, конечно, — расскажет всё, как миленький, едва тряхнут. Ну и пусть. К тому часу мне будет уже всё равно, а Лобану станет не до писаря.
Внизу, в глубине дома, грохнула дверь и по дому пошли голоса. У парадного крыльца, топали и перекликались. Ходу через переход и заднюю дверь у меня больше не было.
Я задул свечу.
— Сиди в другой комнате, — бросил я в темноту, писарю. — Тебя нашли — тебя и спасли. Понял?
Из угла торопливо засопели.
Переход я прошёл на слух, ведя рукой по стене. Снизу, из сеней, уже плясал отсвет факела. Кто-то поднимался. Лестница была одна, и она была занята, но в доме, где есть челядь, всегда есть второй спуск. Я нырнул в дальний конец перехода, за клеть с рухлядью, и нашарил узкую лесенку вниз, крутую, как трап.
Сошёл боком, придерживая бумаги. Бумага на груди шуршала при каждом шаге, и шорох этот казался мне громче набата.
Поварня встретила холодом и запахом золы. Оконце и дверь во двор приоткрыты, через них и натянуло дыма. Я приник к щели. Посреди двора кто-то ставил людей в цепь, голос у него был командный, злой. У амбара уже толклись — значит нашли или покойников, или дыру.
До амбара было шагов десять по открытому месту.
Я ждал, вжавшись в косяк, и дождался: у ворот заорали. Цепь качнулась туда головами, факелы повело и я скользнул через двор вдоль поленницы.
Вот и дверь амбара. Я нырнул внутрь.
Дым тут ещё висел, но жидкий уже, серый. У дальней стены темнела дыра в полу с отброшенными досками. Я на ходу глянул на два тела у мешков — лежат как лежали — и спустил ноги в лаз.
И тут от двери рявкнули:
— Стой! Кто таков⁈
Я ухнул вниз, в ледяную жижу и пополз наружу. Сзади в дыру сунулся свет, заметался, кто-то заорал в голос: «Сюда! Тут лаз! Тут они ушли!» — но лезть следом в чёрную нору, где ждёт неведомо кто с ножом, охотников не нашлось. На то и был расчёт. Смелость у караульных казённая, до первой темноты.
Я полз вниз по кишке, не жалея локтей. Жижа обжигала, бумаги тёрлись о грудь, и я держал их подбородком. Только бы не размокли. Свод давил, где-то позади глухо бухало.
Впереди посерело. Речной воздух ударил в тряпку — самый сладкий воздух за эту ночь.
Я вывалился из стока в грязь под стеной. У воды, в тени, ждала лодка — вторая уже отвалила, осевшая по борта. Бес стоял по колено в воде, держал нос лодки, и по тому, как он развернулся на мой шорох, я понял, что ещё вдох — и пошёл бы за мной обратно в нору.
— Кормчий. — Он выдохнул это как ругательство. — Ну?
— Всё. Уходим.
Мужики навалились, лодка сошла с отмели. Я перевалился через борт, лёг на дно, к сундукам, и только тут стянул тряпку с лица. Над стеной Лобанова двора металось зарево факелов, орали в десять глоток, но крик этот уже никого не мог догнать.
Вёсла взяли воду тихо, без плеска.
— Взял? — шёпотом спросил с кормы Радко. Он был мокрый, в тине, но глаза горели торгашеским огнём. — Всё взял, кормилец?
Я лежал на дне лодки, чувствовал грудью холодный пласт чужих тайн и смотрел в чёрное небо.
— Взял, — сказал я. — Не всё, но Лобану хватит, чтобы перестать спать.
* * *
Две лодки шли по чёрной воде след в след, оставляя город за кормой. Зарево над Лобановым двором ещё дрожало на низких тучах, потом и оно пропало. Ворон правил первым, я перебрался к нему на нос.
— К мельнице? — спросил он, не оборачиваясь.
— К мельнице.
Место Ворон присмотрел сам, ещё третьего дня, когда я дал ему задачу искать тихую воду. Старая мельница стояла ниже города, на отшибе. Сгоревшая когда-то, с провалившимся колесом, к ней и днём никто не совался. А главное там был мельничный омут под колесом. Ворон божился, что глубина там — жердью не достать.
Дошли тихо. Мельница выросла из темноты чёрным горбом, колесо торчало из воды гнилыми рёбрами. Лодки свели борт к борту над омутом, я опустил ладонь в воду.
Дар развернул дно. Ворон не соврал. Яма уходила вниз сажени на четыре, и на дне её лежал бурелом. Лучше места не придумаешь. Сундук, легший в такой завал, не возьмёт ни багор, ни кошка — если не знать точно, в какую щель между брёвнами он ушёл.
— Годится, — сказал я. — Вяжи концы к ручкам. Опускаем по одному.
И вот тут мужики забухтели. Они и до этого не верили, что я сундуки с серебром топить собрался, а тут увидели и понесло.
— Кормчий… — Клещ навис над сундуком, как мать над дитём. — Ты чего удумал-то? Мы же его… мы ж горбом! Я ж чуть кишку не надорвал на этой кишке! А ты его — рыбам⁈
— Топить, — подтвердил я.
— Да как топить⁈ — зашипел Радко с кормы. — Кормилец, побойся бога! Тут же… тут же состояние! Тут пол-Устья купить можно с потрохами! Давай хоть один себе оставим, ну хоть полсундука, ну горсточку…
— Радко.
— Молчу! Молчу, но сердцем плачу!
Бугай ничего не говорил. Он просто сидел и смотрел на сундук тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было всё то же самое, только без слов.
Я оглядел лодку. Спорить времени не было, но и давить приказом нельзя — мужики ночь рвали жилы, они имели право на объяснение.
— Слушайте сюда, — сказал я негромко. — Один раз объясню. Что в этих сундуках?
— Серебро… — выдохнул Радко с
