назад.
Пешню передали по цепочке, из рук в руки. Я перехватил холодное железо, нашарил над головой стык досок. Настил был старый, ветхий, доски рассохлись и разошлись — сквозь щели тянуло чадом да сочился сверху мутный серый свет.
Я всунул остриё в щель, поддел. Дерево заскрипело, но держало — сделано было на совесть. Я налёг сильнее, всем весом, упершись спиной в стену кишки. Доска пошла с тягучим стоном, приподнялась на палец, на два. Я перехватил, поддел соседнюю. Ещё одну.
Три доски с треском отошли разом. Чад повалил в дыру и даже сквозь мокрый холст обожгло горло, выдавило слёзы. Я зажмурился, переждал, продышался через тряпку и полез наверх, в дым.
Амбар встретил меня чернотой и удушьем.
Ничего было не разглядеть — дым стоял стеной. Мутный свет пробивался откуда-то сверху, из-под кровли и бессильно вяз в этом дыму. Я скорчился у пола, где воздух был чище, и потянул за собой остальных. Один за другим они выбирались из дыры. С замотанными рожами мужики походили на нечисть, вылезшую из-под земли.
— Радко. Свет, — сипло приказал я.
Радко завозился, высек огонь, запалил фитиль масляного светильника. Дрожащий язычок пламени проткнул дым — и захлебнулся в нём, осветив лишь чёрные клубы, доски пола и наши согнутые тени.
— Радко. Где может стоять казна?
— А я почём знаю, кормилец? — придушенно отозвался он из-под тряпки. — Я тут товар держал, нно в амбар не лез. Где Лобан сундуки прячет — того не ведаю. Не показывал он мне сундуков-то.
— Тогда ищем. — Я повёл светильником по сторонам. — Живее, пока мы тут не угорели. Серебро тяжёлое, абы куда не сунут. Глядите за зерном, по углам, где половицы новые.
Мы рассыпались по амбару. Светильник выхватывал из мрака мешки с зерном. Бугай шарил вдоль дальней стены, Клещ отваливал рогожи, я вёл огонёк по углам, где чад ещё не набился доверху.
Нашёл Бугай.
— Кормчий, — сипло позвал он из темноты. — Тут.
Я подобрался. За горой мешков, притиснутые к стене, обозначились в дыму три тёмных приземистых громады, окованные железом и заваленные для виду рогожей. Я откинул рогожу, провёл ладонью по крышке.
Вот оно.
— Клещ. Замок.
Клещ шагнул к сундуку, занёс пешню — и в этот самый миг за спиной у нас скрежетнула дверь. Она распахнулась, впустив клуб свежего чада со двора, и в проём, согнувшись и кашляя, ввалились двое.
Светильник я загасил ладонью. Темнота стала непроглядной. В дыму и без того не видно ни зги, а теперь и вовсе — чёрный мешок, где каждый слеп как крот. Только это нас и спасло: они нас не видели. И мы их — тоже.
— Кто здесь⁈ — захрипел один, задыхаясь. — Стой! Выходи!
Я вжался за сундук, потянул Радка вниз, за рукав. Услышал, как замерли остальные и растворились в дыму.
Караульный сделал шаг вслепую. Потом другой. Топор со свистом рубанул темноту в локте от меня, вошёл в мешок с зерном — зерно потекло на пол струёй.
И тогда я нашарил на полу кусочек деревяшки и швырнул в угол.
Стукнуло. Оба караульных развернулись на звук и шагнули туда проверять.
Этого нам хватило.
Из темноты вырос Бугай. Короткий выдох, хряск, будто полено раскололи, и первый мешком осел на пол. Второй караульный только и успел, что вскрикнуть да махнуть топором на звук, — но Клещ был уже сбоку, и пешня вошла ему в бок с влажным чмоком. Хрип. Возня. Ещё удар. И — тишина, только зерно всё сыпалось струйкой из распоротого мешка.
— Готовы, — выдохнул Клещ из мрака.
— Оба?
— Оба.
Я выждал, вслушиваясь в тишину. За стенами, всё так же бесновался караул.
— Свет, — сказал я. — Клещ, к замку. Живо. Время не ждёт.
Клещ запалил светильник заново. Подступил к сундуку, поддел пешнёй навесной замок — не саму дужку, а пробой, на котором тот держался. Налёг. Дерево затрещало, пробой пошёл из гнезда и вылез с сухим хрустом. Замок повис, а потом упал на пол.
Клещ откинул крышку.
Светильник дрогнул над сундуком, и в жёлтом его пятне тускло блеснуло серебро. Гривны, слитки, монета — всё вперемешку. Полный сундук серебра, до самых краёв.
Я не дал никому и рта разинуть.
— Крышку закрой. Тащим все три, как есть, не вскрывая. Некогда любоваться. — Я оглядел своих. — Берите сундуки, веревкой обвяжите. Несколько вас вылезают из лаза и тащат сундуки по ходу, чтобы не корячится. Понятно?
Мужики кивнули. Сообразили быстро. Работа пошла злая и молчаливая. Сундуки весили как добрый жёрнов. Мы их обвязали веревками. Бугай аж крякнул, когда приподнимал один край. А потом потащили их к лазу.
Серебро тянуло вниз, руки выворачивало из плеч. Пот заливал глаза, чад драл горло. Мы волокли сундуки к дыре в полу, спускали в чёрный зев стока, там их принимали снизу, и тянули — по склизкой кишке и ледяной жиже, к реке.
Радко семенил рядом, светильником подсвечивая мужикам дорогу и причитая под нос про грыжу да про то, что за такое серебро его на том свете черти зауважают.
Первый сундук ушёл к воде. За ним второй. А как взялись за третий, я отступил.
— Дальше без меня управитесь. Тут недалече.
— Ты куда, кормилец? — просипел Радко, обернувшись.
— Гляну, нет ли ещё чего. — Я забрал у него светильник. — Такие люди в одном месте казну не держат. Может, тут не всё. Тащите этот, а я пройдусь. Догоню у лодок.
Радко хотел было что-то сказать, но Бугай рыкнул на него — подставляй, мол, плечо, не языком чеши, — и пройдоху уволокло вместе с сундуком к дыре.
Я остался один.
Постоял, вслушиваясь. За стеной всё ещё кашлял и метался слепой караул. Боковая дверь, через которую вломились двое, вела не наружу — во двор, к дому.
К дому, где Гордей Лобан держит кое-что поинтереснее серебра. Надеюсь что держит.
Серебро — это для дураков. Серебро мы утопим и вернём когда надо. А в доме, как я рассчитывал, лежало кое-что подороже любого сундука. Расписки и долги. Вся власть Лобана, вся его паутина, на клочках пергамента.
И пока мои волокли к реке чужое серебро, я шагнул в боковую дверь, чтобы попробовать это добро найти.
Глава 14
Дверь из амбара во двор я приоткрыл на ладонь и переждал, вслушиваясь в окружающее пространство. Двор ещё жил слепой паникой. Раздавался кашель, топот, кто-то надсадно орал про воду. Дым стоял плотно, но я чуял, что он скоро осядет, потому что он уже
