гнильём.
Я присел у решётки. Остальные сгрудились рядом. Бугай сопел за плечом, поигрывая топором. Клещ прилаживал пешню. Радко трясся, зажав в руках свой ещё не зажжённый светильник.
Смрад из норы шибал такой, что вышибало слезу.
— Ох, мать честная, — просипел Клещ, отворачиваясь. — Кормчий, а нам точно туда лезть? Может, ну её, эту казну?
— Точно.
— Я к тому, что серебро — оно, конечно, серебро. — Клещ поскрёб щёку. — Да только пахнет от него больно уж дерьмом.
— От серебра всегда дерьмом пахнет, — сказал я. — Просто обычно оно подальше от носа.
Бугай глухо хмыкнул в темноте.
Радко подполз ближе, оглядывая нору с ужасом.
— Кормилец, — зашептал он, — а я вот думаю, может, я тут посижу? У решётки? Постерегу вам вход, а? Мало ли кто набежит.
— Ты ход знаешь, ты и лезешь.
— Так я ж подзабыл уже! — заканючил Радко. — Я ж в него давненько лазал! Вдруг он там другой стал?
— Ход один, — сказал Клещ. — Другого Лобан не отрастил.
— Так-то оно так. — Радко вздохнул тяжко. — А только у меня, братцы, дурное предчувствие. Прямо тут, под ложечкой сосёт.
— Это не предчувствие, — обронил Бугай. — Это ты жрать хочешь.
Мужики придушенно фыркнули. Радко обиженно засопел, но угомонился.
Теперь ждать, когда закинут мясо. Я замер, вслушиваясь. Сперва стояла тишина. Потом один пёс взбрехнул.
И — снова тишина.
Мы ждали, вжимаясь в холодный камень. Никто не шевелился, не кашлял. Только Радко тихонько бормотал под нос.
— Чего бубнишь? — шепнул Клещ.
— Считаю, — не открывая глаз, отозвался Радко. — Сколько мне за такое причитается. Выходит — много. Ежели, конечно, доживу.
— Доживёшь, — сказал я. — Ты, Радко, из той породы, что первым в дерьмо ныряет и последним из него всплывает. Сухим.
— Вот за то и люблю тебя, кормилец, — вздохнул он. — Говоришь красиво. Другой бы обозвал, а ты — с уважением.
Вскоре донеслось торопливое чавканье. Так жрёт голодный пёс, дорвавшись до мяса. Второй подхватил, третий. Кто-то утробно рыкнул над куском, отгоняя своих.
И через время стало тихо.
Тишина стояла долгая, вязкая. Я считал удары сердца, вжимаясь щекой в холодный камень.
— Спят или не спят? — выдохнул Клещ мне в ухо. — Хрен разберёшь.
— И не разберёшь, — буркнул я, вслушиваясь в ночь. — Ждём, когда горшки полетят.
— А ежели не заснут? — подал голос Радко. — Ежели у Лобана псы к дурману привычные?
— Тогда они тебя первым сожрут, — утешил его Клещ. — Ты у нас самый мясистый.
— Я⁈ — задохнулся Радко. — Да во мне мяса — кот наплакал! Ты вон Бугая гляди, там на всю свору хватит да ещё останется!
— Я жилистый, — обронил Бугай. — Мной подавятся.
Я обернулся к своим.
— Тряпицы мочите. Живо.
Мужики зашуршали, вытаскивая припасённые холстины. Принялись макать тряпки в захваченное с собой ведро с водой.
— Это на что? — сипло спросил Радко.
— На рожу. Заходить внутрь будем, а там всё в дыму. Задохнёмся быстрее, чем сундуки вынесем. — Я объяснял коротко, вполголоса. — Дышать станете через мокрые тряпки. Мокрая ткань чад держит, а от сухой толку нет.
Радко торопливо замотал нижнюю часть лица.
— И вот ещё что. В дыму пригибайтесь пониже, у самого пола воздух чище. Чад идёт кверху, несмотря на то что дым тяжёлый. В полный рост не вставать, тряпку не сдёргивать. Кто сдёрнет — сам идиот, и за это мы его потом отлупим.
Мужики тихо заржали.
— Отлупите, ежели откашляется, — уточнил Клещ.
— Отлупим, — согласился я. — Сначала оживим, а потом отлупим.
Мокрый холст лёг мне на лицо, обжёг холодом. Дышать через него было тяжко, будто нос зажали ладонью.
За стеной хлопнуло, и настало долгое мгновение полной тишины, а потом во дворе заорали.
Сперва зашёлся кашлем один, за ним другие. Кто-то завопил дурным голосом:
— Горим! Пожа-а-ар!
Загрохотали сапоги. Со звоном повалилось что-то железное. Они кричали вразнобой, перебивая друг друга, натыкаясь на стены, и в криках этих было больше ужаса, чем боли.
— Воды! Воды тащи, ослеп я!
— Где двери, мать вашу⁈ Где двери⁈
Кто-то хрипел. Кого-то выворачивало. Слепой топот метался по двору, от стены к стене.
Радко слушал этот вой, и глаза у него над тряпкой делались всё круглее.
— Матерь божья, — прошептал он. — Кормилец, что ж ты им туда накидал?
— Дым, — сказал я. — Всего лишь дым.
— Дым, — эхом повторил Радко и мелко перекрестился. — И этим утром ты со мной за одним столом кашу ел.
Я стоял у решётки и слушал, как работает моё зелье.
— Бугай, — сказал я. — Решётку.
Клещ подсунул пешню под нижний прут, там, где ржавчина сожрала железо до трухи, и налёг всем телом. Дерево рукояти скрипнуло. Кладка держала. Он переставил остриё выше, в самое гнездо, где прут уходил в камень, и медленно потянул.
Бугай подобрался с другого края, ухватился за прутья, навалился. Решётка выходила из стены по вершку, с тягучим скрежетом, от которого сводило зубы.
Наконец нижние гнёзда отпустили. Клещ перехватил пешню, поддел снизу, и вся решётка отвалилась наружу, повиснув на верхних креплениях. Бугай подхватил её, чтоб не грохнула о камень, и осторожно отвёл в сторону.
Перед нами открылась нора и вонь вроде как даже усилилась.
Я обернулся к своим.
— Тряпки на рожи пока наверх не полезли.
Мужики молча заматывали лица мокрым холстом. Радко возился дольше всех, руки у него ходили ходуном.
Я полез первым.
Кишка была узкая, чуть шире плеч, и склизкая от наросшей плесени. Камень холодил ладони. Локти скребли о стены, спина упиралась в свод, и ползти приходилось на четвереньках, вдавливая колени в холодную жижу, что натекла на дне. Жижа была ледяная. Она заползала в рукава, чавкала под ладонями, пропитывала порты, и от этого холода сводило пальцы.
Ход полого шёл вверх. Сток спускался от амбаров к реке. Мы карабкались по нему в кромешной темноте, где не видать было и собственной руки.
Позади сопели мужики. Кто-то сдавленно матерился, ободрав костяшки. Бугай застревал плечами и продирался силой, обдирая спину о свод.
— Радко, — позвал я через плечо. Голос под мокрым холстом вышел глухим. — Долго ещё?
— Саженей десять, кормилец, — отозвался он сзади придушенно. — Там дыра будет вверх, досками забрана. Аккурат под крайний амбар. Я в ней… я там кое-что держал.
Десять саженей в этой норе тянулись, как вся сотня.
Вскоре сквозь мокрую тряпку, сквозь вонь плесени и мышей пробился кислый, едкий, до боли знакомый запах. Он сочился сверху, из щелей, невидимыми струйками.
И тогда же я услышал далёкий, придушенный толщей брёвен, кашель наверху. Топотали сапоги, стражники орали и матерились.
Впереди, над самой головой, темнел настил.
— Пешню подай, — бросил я
