двор натянет.
Волк взял одну крынку, повертел в лапище, недоверчиво понюхал.
— Мелкая какая, — хмыкнул он. — Вроде и не грозная с виду. Крынка крынкой.
— С виду. — Я забрал у него горшочек, уложил бережно в суму, переложив ветошью, чтоб не побились. — А начадит — на весь Лобанов двор. Вот погоди, сам увидишь. Такое лучше раз понюхать, чем сто раз рассказывать.
Грек, дописав своё, бережно спрятал бересту за пазуху, как скупец грамоту на вотчину. И поглядел на крынки в суме с гордостью мастера.
— Родил-таки, — проговорил он. — Чадное зелье. Ну, лесной, коли оно сработает, как ты сулишь…
— Сработает, — сказал я. — А чтоб не гадать — давай-ка проверим. Есть у тебя двор задний или погреб пустой? Такой, чтоб не жалко провонять?
Погреб у Грека нашёлся. Он оказался тесный, затхлый, заваленный битой посудой да рухлядью. В самый раз для нашего дела. Его не жалко, и наружу дым не вырвется.
Целую крынку тратить я не стал — куда там, задохнёмся все четверо. Отковырял на пробу самую малость. С напёрсток, не больше. Положил в треснутую плошку, поставил на земляной пол.
— Значит, так. — Я оглядел своих. — Подпалю — и разом наверх. Не мешкая. Это вам не костерок понюхать. Уразумели?
— Да поняли, поняли, — проворчал Грек, теснясь в дверях. — Чего ты как с малыми. Подпаливай уж, страсть как поглядеть охота.
Любопытство сгубило деда. Он не отступил к выходу, как я велел, — наоборот, сунулся ближе, вытянул шею над плошкой, чтоб не упустить ни искорки.
Я поднёс огонь к щепоти зелья.
Оно зашипело. Раз, другой — будто гад потревоженный. А потом плюнуло.
Из плошки ударил дым и не маленькой струйкой, а густым, чёрно-жёлтым столбом. Он вспух в единый миг, развернулся клубами, полез во все стороны, заполняя тесный погреб от пола до свода быстрее, чем я успел разогнуться.
И — подвал накрыло.
Первым в этот чад башкой влез Грек. И первым же взвыл.
— А-а-а, мать честна-а-я! — Дед шарахнулся, замахал руками, налетел на рухлядь. — Глаза! Гла-аза выело! Ослеп, ослеп на старости лет!
Дальше стало не до порядку.
Дым лез в глаза раскалёнными иглами. Драл горло, будто тёрку проглотил. Я задохнулся, зажмурился — слёзы хлынули ручьём, сами собой, не удержать. Грудь свело кашлем. Где дверь, где стены — не разобрать, кругом чёрная едкая муть.
— Наверх! — прохрипел я, шаря вслепую. — Все наверх, живо!
Мы вслепую, на карачках полезли из погреба. Толкаясь, спотыкаясь, кашляя в голос. Волк пёр впереди, снося плечом всё на пути. Бес цеплялся за его кафтан. Я тащил за шкирку деда, что заплутал в дыму и вопил дурным голосом про свою погибель.
Вывалились на задний двор кучей, друг на друга, — чумазые, с чёрными потёками по мордам и там уж захлебнулись кашлем всерьёз. Драли глотки, отхаркивались, утирали текущие в три ручья глаза.
С полминуты никто и слова вымолвить не мог. Только кашляли да хрипели. Я и сам не ожидал, что такая ядрёная хреновина у меня получится.
Первым отдышался Грек. И, отдышавшись, он захохотал.
Стоял, согнувшись, упершись руками в колени, сопли до земли, глаза красные, как у кролика, — и счастливо хохотал, взахлёб, утирая слёзы чёрным рукавом.
— Это ж… — выдавил он сквозь смех, тыча пальцем в погреб, откуда всё ещё валил дым. — Это ж не дым, лесной! Это ж преисподняя! Из напёрстка! С напёрстка эдакое!
— С напёрстка, — просипел я, отплёвываясь.
— Да ты соображаешь, что сотворил⁈ — Грек разогнулся, схватил меня за плечи, затряс, всё ещё кашляя и смеясь разом. — Кинь ты в караульню целую крынку — да они там не то что не увидят ни хрена, они друг друга передавят, наружу ломясь! Родную мать не признают! Своих порубят сослепу! — Он утёр глаза. — Гений ты, лесной. Гений и есть. Или бес. Не разберу покуда.
Волк, откашлявшись, глянул на дымящий погреб. На чёрные разводы по нашим рожам. И довольно ухмыльнулся.
— Крынка крынкой, значит, — проговорил он, поминая своё же давешнее. — Беру слова обратно, Кормчий. Грозная штука. Ох, грозная.
Я поглядел на них и на суму, где ждали своего часа три оставшиеся крынки.
Оружие работало. Да ещё как.
* * *
Остаток дня тянулся, как смола в стужу.
К вечеру всё было готово. Три крынки чадного зелья, переложенные ветошью, ждали в суме. Мясо с сонным зельем — в тряпице, отдельно. Ножи наточены, топоры при деле, верёвки смотаны. Осталось дождаться информацию и тогда уже думать когда приступать. Может завтра, а может и через пару дней нам шанс выпадет. Кто знает. Поглядим.
Я прошёлся по двору, проверил в третий раз то, что и без того знал назубок, а после отозвал Ворона в сторонку.
— Место готово? — спросил тихо.
— Готово, Кормчий. — Ворон кивнул. — Как ты сказал, так и сладили. На реке приглядел я местечко — глухая заводь за старой мельницей, камыш стеной, дно илистое. Тихо там, ни души.
— Дно щупал?
— Щупал шестом. Глубоко, в ил уходит. — Ворон покосился на меня. — А чего ты про дно так печёшься-то, Кормчий? Утопим сундуки — и утопим. Кто их там сыщет?
— Никто не сыщет. — Я усмехнулся. — В том и хитрость. Утопить-то всякий утопит, а вот поднять после — это уже не просто так. Я то дно, Ворон, наизусть выучу. С закрытыми глазами найду, где что лежит. Ты мне только место покажи верное — а остальное я сам.
Ворон пожал плечами. Он не понимал, а лезть с расспросами не стал — знал, что у Кормчего свои причуды, и причуды эти не подводят. Я же знал, что стоит мне опустить весло в ту воду, коснуться струи — и дно ляжет у меня в голове, как на ладони. Чужому за этими сундуками багрить да нырять до посинения, а мне — руку в воду опустить.
От мыслей меня отвлёк скрип калитки — пришёл Радко.
Он ввалился во двор — и я его не сразу признал. Передо мной стоял не скукоженный, дрожащий пройдоха, что мы отпустили поутру. Этот шёл гоголем, грудь колесом, шапка набекрень, а на роже сияла улыбка от уха до уха. Довольный, как кот, добравшийся до сметаны.
— Кормилец! — возгласил он с порога. — Радко воротился! И не с пустыми руками, нет!
— Гляди-ка. — Я усмехнулся. — Живой, целый, да ещё и радостный. Продал перец?
— Продал⁈ — Радко даже приостановился от возмущения. — Ты обижаешь Радку, кормилец! Не продал — с руками оторвали! Я ж не абы как, я ж с умом! Одному втолковал, что перец нынче в
