Только чтоб знать, чего просить, надо сперва знать, как воевать.
Лыко фыркнул.
— Ты сперва растолкуй, на кой-нам это вообще сдалось. Реку чистить. Пущай бы бояре сами со своим князем разбирались.
— Растолкую. — Я поднял бересту. — Нам Устье нужно, чтобы возить сюда награбленное и торговать. Покупать здесь все для Хлынова и обратно тащить. Груза столько, что только рекой возить.
— Рекой, — подтвердил Ворон. — Через леса обозом тыщу пудов не потащишь, там дорог нету.
— А на реке сидит Глеб. Мне сказали, что теперь он уже не мыто берёт, а гребёт подчистую. — Я оглядел их. — А это значит, что все что мы потащим осядет у Глеба в амбарах. Вольная скупка железа это славно. Только на заставе ты всё и отдашь.
Изба примолкла.
— Оттого и выходит, — сказал я, — что вся эта наша выгода и грамота — пустое дело. Пока река перекрыта, хоть весь город нам отдай — подохнем в лесу, глядя на воду. Реку чистить надо нам самим и чем скорее, тем лучше.
— Зимовать с нами будет сотни ртов, — прогудел от печи Бугай. — Бабы, детвора. Их кормить.
— Вот-вот.
Лыко откинулся, скрестил руки.
— Ладно, понял я. Тогда сказывай, чем чистить будем. Нас три десятка. Если собрать всех — пять десятков наберем. У Глеба на одной заставе полсотни сидит, а тех застав по рубежу — не сочтёшь. Мы к первой подойдём, они нас крючьями за борта — и отвоевались.
— Сечи не будет, — сказал я. — Не с руки нам в лоб сшибаться.
— Это как?
— А так. Борт в борт мы не пойдём. — Я подался вперёд. — Раз повезёт, другой повезёт, а на третий нас положат. Каждый мужик, что ляжет, — дыра, а заткнуть нечем. Драться будем так, чтоб они до нас не дотянулись.
— Издали, что ли? — Бес подал голос из-под оконца. — А чего не зельем? Мы ж Изяславу флот пожгли — и ничего, славно вышло.
Народ одобрительно загудел. Мужикам эта мысль нравилась.
Я качнул головой.
— Тем и вышло, что спящих жгли. Подобрались тихо, горшки кинули, ушли. А ты попробуй эдакий горшок в бою на воде докинуть. Далеко ли метнёшь, когда в тебя уже из луков целят?
— Так, а поближе подойти? — не сдавался Бес.
— Поближе — это и есть сеча. Об том и речь. — Я поглядел на него. — Значит, так. — Я взял уголёк и провёл на бересте черту. Реку. Поставил сбоку крест — заставу. — Будем бить тем, что руками сделать можно. Есть у нас учан.
— Корыто, — брезгливо сказал Ворон. — Ходок из него никакой.
— А мне ходок и не нужен. — Я поглядел на него. — Он же плоскодонный, широкий. Как сидит порожний?
— По колено, не глубже. Он же под груз строен, для мелководья. — Ворон пожал плечами. — На воде стоит крепко, это да. Хоть пляши.
— Вот и славно. — Я нарисовал поверх черты прямоугольник. — Ставим ему на палубу стрелометы. Такие, чтоб болт в локоть кидали да борт лодьи прошибали.
Лыко приподнял бровь. Ворон перестал чесать бороду.
— Подходим к заставе, — говорил я, выкладывая свой замысел — Становимся поодаль, шагов за триста и бьём по ним.
— За триста нас лучники достанут, — вставил один из бойцов.
— Навесом достанут, — согласился я. — Но на излёте. Поставим по бортам щиты — пусть сыплют. А мы под щитами будем работать. Кладём болт за болтом в лодьи. Лодья наберёт да и сядет на дно у своих же мостков. Потом кидаем горшки с огнём — застава-то деревянная, вспыхнет как лучина.
Я потер щёку.
— И поделать они ничего не могут. Хочешь до нас достать — садись в лодку да греби эти триста шагов под обстрелом. Кто догребёт — того самострелами встретим, а потом топорами. Только не догребёт никто. — Я усмехнулся. — Не сеча, а работа.
Замысел был неплох. Я уже давно катал его в голове и знал, что нам нужна плавучая крепость, до которой не дотянуться. У Глеба на такое и ответа нет — он мыслит по-старому, крюк за борт да топором по темени.
Тишина всё тянулась.
Ворон медленно скрёб бороду, глядя в стол. Рыжий поёрзал. Лыко смотрел на меня со странным выражением — так глядят на барина, что велел зимой сеять.
Волк молчал.
— Ну? — Я оглядел избу. — Чего примолкли-то?
Мужики переглянулись. Ворон крякнул и покосился на Лыко: говори, мол, тебе сподручнее.
Лыко вздохнул, сцепил пальцы.
— Кормчий, ты не серчай. — Он говорил осторожно, но твёрдо. — Задумка складная. Только возня с ними выйдет, и больше ничего.
— Какая ещё возня? Чем тебе стреломет не мил?
— А ты вспомни, чем он бьёт, — сказал Лыко. — Там здоровенные жгуты. Не чета нашим самострелам ручным.
— Ну жгуты. — Я пожал плечами. — Жила она и есть жила. У нас на самострелах тетива жильная, и ничего — бьют исправно, хоть в дождь, хоть в туман.
И вот тут они все на меня и поглядели.
Лыко потёр переносицу и поглядел на меня так, будто ему предстояло растолковать взрослому мужику, отчего вода мокрая.
— Кормчий, ты самострел наш видал? Свой же, ручной.
— Своими руками собирал. К чему клонишь?
— К тому, что дуга у него железная. — Лыко развёл ладони. — В дуге вся сила и сидит. Тетива только тянет, она сама по себе пустая. Отсыреет, вытянется на палец — подтянул да и стреляй дальше. Дуге нашей сырость нипочём, ей хоть в реке лежать.
Я молчал.
— А у стреломёта дуги нету вовсе, — сказал Лыко. — Там плечи, чо не гнутся, и жгуты. Два пучка кручёных жил, в руку толщиной каждый. Вот они и есть дуга. Вся сила в них, в том, как они скручены. Разницу ловишь?
Уже ловил, и понимал, что просчитался я знатно.
— Дай-ка я. — Ворон отставил чашку. — Ты, Кормчий, вспомни, что на воде с канатом делается. Вот идёшь ты по туману неделю. Снасть не сохнет вовсе, даже под навесом. Она пухнет, тяжелеет, вытягивается. Ты её подобрал, обтянул — а к утру она снова провисла. И так каждое утро, пока солнце не встанет. Да и под солнцем сушится долго.
— Жила ещё хуже пеньки, — вставил Лыко. — Она ж живая была. Она воду пьёт. Раздобреет, разомлеет — и всё, нет твоей силы. Была да вышла.
— За два дня туману твои жгуты обвиснут, — договорил Ворон. — И станет твой стреломёт кидать болт шагов на десять. Прямо себе под нос, в воду. А ты в это время посреди реки стоять будешь, весь такой грозный, за триста шагов от заставы.
Бугай у печи закряхтел — не то смеялся,
