class="p1">— Так мы ж уже брали железо, — вставил Рыжий. — Для Хлынова.
— Своё побережём. — Я качнул головой. — А оружейное пущай бояре оплатят. Мы в общую войну ввязываемся, шкурами рискуем. Пусть оплачивают, а наше дело — руки да голова.
Мужики одобрительно поддержали. Расчёт им был по душе — воевать чужим железом всякому любо.
— Третье — зелье. — Я помолчал, прикидывая. — А вот тут, братцы, хитрость сделаем. Зелье само мы сварим. Тут чужие руки не нужны, да и незачем городу знать, что мы варим. Но припас на него нужен позарез и это селитра да сера. Серы возьмём где придётся, её всякий зелейщик держит. А вот селитра…
Я повернулся к Волку.
— Селитру впиши особо. Чтоб Братчина закупила её нам у Грека.
Волк поднял бровь.
— Хочешь ему деньжат подкинуть?
— Чистая селитра сейчас в Устье только у него, — сказал я и ухмыльнулся. — Ни у кого больше такой нет. Подкинем своему человеку работенки и денег, а если чистой не хватит, возьмём у него грязной. Дома очистим.
Волк глядел на меня, и по лицу его расползалась ухмылка.
— Ах ты ж, — тихо проговорил он. — По его цене, стало быть.
— По его. Он мужик честный, лишнего не запросит. — Я и бровью не повёл. — Со своих много не запросит.
Волк крякнул от удовольствия. Оценил ход.
Схема выходила ладная, чего уж там. Бояре, спасая свой город, отвалят прорву серебра за селитру. Селитру купят у Грека — потому что больше её взять негде. Грек, которого я сам же и выучил её чистить, озолотится на этой продаже и отстегнет мне процент. А я получу зелье за боярский счёт, и никто даже не смекнёт, что Грек мой человек. Все при барыше. Все довольны.
Люблю, когда одно серебро кормит троих, а расплачивается четвёртый.
— Четвёртое, — сказал я, снова берясь за уголёк. — Харчи. И это самое главное. Нас в лесу станет жить сотни — с бабами, с детворой, с новым набором. Всю ораву кормить нужно. Особенно если мы будем воинов обучать. Воинам сильно времени не будет работать. Только между тренировок. Значит нужно зерно, мясо солёное, соль, репа, что там ещё. Пусть бояре грузят щедро, а то войско на пустое брюхо не воюет, разбежится.
— На это они особо крякнут, — заметил Ворон. — Прокормить эдакую тьму — не шутка.
— Крякнут, — согласился я. — Да проглотят. Иначе им Глеб всю торговлю удавит, а это подороже выйдет.
Я оглядел роспись. Люди, железо, селитра, харчи. Всё, что нужно, чтоб из горстки лесных мужиков да городского отребья сколотить войско, а из железа с зельем — дьявола, что переломит хребет князю.
— Ну вот, — сказал я, сворачивая бересту. — С этим и пойдём к боярам.
Волк взял бересту, поднёс к оконцу, повёл пальцем по строкам, шевеля губами. Дочитал и присвистнул.
— Кормчий. — Он поглядел на меня, качая головой. — Ты хоть прикинул, во что это встанет? Прорва железа. Селитра по Грекову аппетиту. А харчей — на сотни ртов, до самой травы. — Он потряс берестой. — Это ж не роспись, а выкуп за целое княжество. Они на нас с этим счётом накинутся да и сожрут. Скажут — обнаглел лесной вконец.
— Не сожрут, — сказал я.
— Отчего это?
— Оттого, что считать умеют. — Я поднялся с лавки, потянулся, размял спину. — Ты гляди, Волк, с другого конца. Кажется тебе — прорва. А ты прикинь, что у них сейчас на другой чаше весов. У них торговля на реке встала. Каждый день, что Глеб сидит на воде, купцы недовозят товар, лавки пустеют, пошлины в казну не идут. Они каждый божий день теряют больше, чем во всей моей росписи написано. — Я забрал у него бересту. — Я им избавление продаю, а за избавление, когда нож у горла, платят не торгуясь. Ещё и в ноги кланяются. Причем заметь, я не прошу ничего сверх меры.
Волк подумал. Хмыкнул.
— А ведь верно, — сказал он. — Утопающий за соломину любые деньги отдаст.
— За соломину — да. Я же им не соломину протягиваю, а бревно.
Я сунул наши записи за пазуху.
— Пошли, — сказал я. — Пока светло.
— Куда на ночь глядя? Утром же сговорились.
— А чего тянуть. Дело горит — и у них, и у нас. — Я накинул кафтан. — Пойдём сегодня. Пусть не выспятся и думают, что и мы не спим. Оно так сговорчивее.
Волк усмехнулся, поднялся, повёл плечами.
Мы вышли из избы во двор. Смеркалось. Ватага провожала нас глазами, детвора притихла, а Радко из своего угла тихо перекрестил нас в спину — не то на удачу, не то от греха подальше.
— Слышь, Кормчий, — сказал Волк, когда мы шли к калитке. — А ну как заупрямятся? Ну как скажут — дорого, не потянем?
— Их проблемы. Мы выход найдем, а они пусть дохнут тут с Лобаном в городе и Глебом на реке, — сказал я. — Поторгуемся, поломаются для виду, а потом дадут всё.
— Уверен?
— Уверен. — Я толкнул калитку. — Чужими руками воевать сподручнее, Волк.
Мы вышли за ворота, в синие сумерки, и двинулись через притихающий город — к боярскому терему. Продавать вольному городу избавление от Глеба.
Глава 19
Не видно лиц, не слышен всплеск, туман ползёт по берегам.
В глазах у нас — холодный блеск, мы смерть несём своим врагам.
Поутру над Устьем стоял густой туман. Ночью чуть похолодало и натянуло этой молочной густоты. В десяти шагах уже ничего не разобрать, а город тонул в этой мути, как в мыльной воде.
К выделенному нам двору толпа повалила чуть свет.
Бирючи накануне обошли торг, прокричали от боярского имени: кто хочет к делу пристать, кому терять нечего, — ступай к тому двору, за оружейным рядом. Кормят, поят, платят. И потянулась к нам с рассвета вся городская голь.
Их было много. Больше, чем я думал.
Они вваливались в распахнутые ворота валом, толкаясь и переругиваясь. Оборванцы, беглые, пропойцы с трясущимися руками. Битые мужики с недоброй злобой в глазах. Парни, которых голод выгнал из деревень. Тати мелкого пошиба, что кормились с чужого кармана. Всякий сброд, что копится в углах большого города, как сор по канавам. Они лезли, орали, напирали задними на передних, спеша занять место поближе, словно гомонящая, немытая, оборванная река.
И река эта, вкатившись во двор, вдруг встала разом, будто налетела на невидимую стену.
Гвалт оборвался. Задние ещё напирали, ещё лезли, а передние уже упёрлись, замерли и попятились. Тишина покатилась по толпе назад, от ворот вглубь, гася крик за криком.
Всё потому,
