швах и думать нечего, потому что швов не будет вовсе.
Внутри у меня сделалось горячо и очень тихо.
— Кормчий, ты чего? — донеслось откуда-то издалека.
Я поднял голову.
— А что, если я предложу вам другое оружие?
Лыко поглядел настороженно, Ворон приподнял бровь.
— Какое ещё оружие? — буркнул Волк.
Я отодвинул бересту и помолчал, собирая мысль, чтоб не расплескать.
— У нас есть огненное зелье, коим мы Изяславу флот пожгли.
— Так ты ж сам сказал — далеко не докинешь, — вставил Бес.
— А мы его кидать не станем. — Я оглядел избу. — Возьмём железную трубу. Насыплем в неё зелья, а сверху забьём каменный шар и подожжём.
Народ вытаращился.
— Огню деваться некуда, кругом железо. Одна ему дорога — вон из трубы. И он выплюнет этот камень так, что тот пробьёт что хочешь.
Радко в углу торопливо крестился и полез с корзины на пол.
Ворон приоткрыл рот, да так и сидел. Лыко медленно откинулся к стене, не сводя с меня глаз, словно я посреди беседы вдруг залаял. Бугай перестал сопеть у печи.
Волк сглотнул.
— Ты… — Он откашлялся, и голос у него сел. — Ты в своём уме, Кормчий? Какая труба? Что ты несёшь?
Я ухмыльнулся.
Глава 18
Вы пили кровь, рядились в шёлк, копили в клетях серебро.
Сегодня вышел Чёрный волк, чтоб выпустить из вас нутро.
Мужики глядели на меня, будто я на их глазах оборотился волком. Труба, из которой летит огонь и камень. Огонь, запертый в железо. Такого не бывало, такого никто из них отродясь не слыхал, и оттого в избе поселился тихий, липкий страх, какой родится от чего-то совершенно непонятного.
Первым не выдержал Клещ.
— Кормчий, ты того… — Он поёжился. — Я к зелью и близко-то подходить не хочу. Оно ж как рванёт — от нас одни лапти останутся. А ты его в железо запереть удумал да рядом стоять. Это ж верная смерть.
— Не рванёт, если с умом, — сказал я.
— Знаю я это «с умом», — буркнул Клещ. — С умом и в церкви не смеются, а всё одно кого-нибудь да прибьёт.
По избе прошёл нервный смешок. Мужики зашевелились, загудели, и в гуле этом было больше страха, чем несогласия.
— Да ну её, эту трубу, — прогудел от печи Бугай. Он всё это время сидел, тёр лоб ручищей и думал, а думал Бугай медленно, зато основательно. — Слышь, Кормчий. На кой-она сдалась-то, махина эта? Огонь, железо, взорвёмся ещё. Давай попроще.
— Попроще — это как?
— А как деды воевали. — Бугай оживился, довольный, что придумал выход. — Сколотим из брёвен рычаг. На одном конце ложку приладим, в неё горшок с зельем — да и метнём во врага, как из пращи. Я видал, под городами такие ставят, камнями кидают — стены рушат. — Он развёл лапами. — И с зельем твоим рядом стоять не надо. Кинул издаля — оно там само и рванёт. И мы целы, и им худо. А?
Мужики оживились. Мысль пришлась им по нраву, потому что знакомая, понятная и без чертовщины.
— А ведь дело, — подхватил Брага. — Пороками их закидать. Их всякий видал, тут хитрости нет.
— И огонь кидать можно, — вставил кто-то. — Горшок с горящей смолой — вон как славно.
Я не спорил. Сидел, слушал, поглядывал на Ворона да на Лыко. Эти двое молчали и по тому, как Ворон поджал губы, а Лыко покривился, я уже знал: сейчас они Бугая и осадят. Лучше меня осадят — со своей, речной да ратной стороны, против которой не попрёшь.
Так оно и вышло.
— Погоди, Бугай, — сказал Ворон негромко. — Дай спрошу. Ты порок этот на чём ставить думаешь?
— Дык на учан же. На палубу.
— На палубу, — повторил Ворон, покачал головой и спросил. — Ты в цель-то с воды когда-нибудь кидал?
Бугай задумался.
— Дык… камнем, по уткам. Мальцом.
— И как, попадал?
— Не. — Бугай почесал в затылке. — Куда там. Лодку качнёт — камень мимо.
— Вот, — сказал Ворон. — А ты порок хочешь. С учана. Который на волне ходит ходуном. — Он подался вперёд. — Ты этот рычаг наведёшь, прицелишься в лодью, а учан в тот самый миг качнёт. И полетит твой горшок либо в белый свет, либо — того гляди — нам же на головы. Порок, Бугай, он с земли бьёт, с твёрдого, где ничто не шелохнётся, а ты его на воду ставишь.
Бугай насупился, переваривая. Мужики притихли — довод был крепкий, всякий, кто с лодки рыбу бил или охотился, знал: с качки не попадёшь.
— Ну… подгадать можно, — неуверенно протянул Бугай. — Промеж волн.
— Промеж волн, — усмехнулся Лыко, вступив в разговор. Он всё это время сидел, скрестив руки, и теперь распрямился — видно было, что ждал своего мига. — Ты, Бугай, про качку забудь покуда. У тебя беда пострашнее выйдет. Ты знаешь, как порок бьёт? Не видал вблизи?
— Издаля видал.
— А я вблизи стоял. — Лыко обвёл избу глазами, и все повернулись к нему. — Порок, когда мечет, — он рычагом со всей дури лупит по стопорному брусу. По колоде, что его держит. Удар такой, что земля вздрагивает, а бревно в руку толщиной пополам садится за десяток бросков. — Он выдержал паузу. — А удар этот куда идёт, смекаешь? Вниз. В землю. Оттого его в землю и вкапывают, оттого под ним настил бревенчатый стелют, чтоб отдачу принял.
В избе стало тихо.
— А теперь возьми это, — Лыко кивнул, — да поставь на учан. На плоскодонку. Под которой не земля, а сажень воды. — Он говорил жёстко, да еще слова разделял. — В первый же бросок этот твой порок так даст по палубе что днище наше и хрустнет. Выломает доски да и уйдёт в реку. А мы за ним следом, всей ватагой, вместе с горшками, с зельем и с твоей ложкой. Булькнем разом — и поминай как звали. Даже если не проломит, то качнет так, что бортом воды хватанем и все одно потонем.
Бугай сидел, приоткрыв рот.
— Так это что ж… — пробормотал он. — Мы сами себя, стало быть, и потопим?
— Аккурат первым броском, — подтвердил Лыко. — Не успев ни разу во врага попасть.
Мужики загалдели и растерянно запереглядывались. Знакомая, понятная затея на глазах обернулась дуростью. Бугай ссутулился у печи, пристыжённый.
— Тьфу ты, — буркнул он. — А ладно ж придумал, казалось.
— Всем казалось, — утешил его Рыжий. — Дело-то знакомое. Кто ж знал.
А я слушал и про себя усмехался над тем, как ладно всё сложилось. Мужики сами, своими руками, разобрали единственное, чем можно было мне возразить. Порок
