Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Лиха беда начало. За ним последовал Проханов. Он смело раздвинул рамки образа, придав ему масштаб. Обладая буйным воображением, Александр Андреевич придал льдине экспрессию, звучание и цвет. "Я, - пишет он в своей удивительной статье "Я - певец красной империи", - словно одинокий рыбак сижу на к р а с н о й л ь д и н е (разрядка моя. - Н. Ф.)... меня куда-то несет, а я сижу и не хочу, чтобы прилетел вертолет (у Распутина льдина без окраса и вертолета. - Н. Ф.). Потом эта льдина стала колоться. Потом остался на маленьком крохотном кусочке среди этой черной, страшной, плещущей воды и по мне еще стали стрелять из танков" ("Советская Россия", 11 июля 2002 г.). Страшно, аж жуть.... Наши современники знают, что все это мужественно выдержал, превозмог, сдюжил Александр Андреевич... Слава ему! "Но, дорогие старики и старушки, возопил далекий от литературы вития ярко выраженного пенсионного обличья, как все это понимать? В пору глобального потепления, когда донельзя цивилизованная Европа с вытаращенными глазами барахтается в мутной воде по случаю известных погодных условий, лучшие наши литературные авторитеты вольно или невольно способствуют таянию затверделых водных ресурсов, ускоряя глобальное потепление... А представьте себе, что вслед за нашими корифеями и просто "живыми классиками" все сочинители, коих много тысяч, извините, рассядутся на персональных льдинах - что тогда? Произойдет тотальное потепление, и в пучине тающих ледовитых морей и океанов сгинут архипелаги и континенты, государства и партии... Дак это же вселенский потоп"!

...Как стало известно из достоверного источника, пожелавшего остаться неизвестным, Юрий Михайлович Поляков в ближайшее время не собирается покидать газету и усаживаться на льдине по причине триумфального вступления в пропрезидентскую партию власти "Единая Россия".

Finita la commedia! (ит. - комедия окончена.)

* * *

Да, мутные волны измены, холуйства и фарисейства смыкаются над твердынями отечественной литературы. Это реальность, от которой никуда не уйти, но которую во что бы то ни стало необходимо преодолеть. И тут уж не до галантерейных отношений с противником. Призыв А. И. Герцена, прозвучавший 150 лет назад в самую мрачную пору разгула реакции и раболепия, - "Мы не можем поступиться литературой!" - с особой силой звучит в наше время. И взоры тех, кому дороги духовные святыни России, в конечном счете ее судьба, обращены к Московской писательской организации как бастиону патриотического сопротивления.

К концу века жизнь общества обрела явно выраженный фетишистский характер (вещи, бизнес, политические интриги и т. д.) в то время как сам человек становится средством для достижения этих целей, т. е. превращается в связующее звено между лихоимством и потреблением. Сытость и пресыщенность западной цивилизации обернулись гримасой равнодушия и моральной деградации. Сегодня почти все западное искусство - это искусство непонимания того, что в основе человеческой жизни лежит высокая нравственность и духовность. "Высшая степень понимания, которая достигается этим искусством, касается условий человеческого существования, но не причин, вызывающих эти условия, - писал Джеймс Олдридж. - Но именно причины нужны нам, если мы хотим раскрыть условия жизни человека наших дней. Без этого мы можем чувствовать, симпатизировать и даже создать умный художественный комментарий, но он останется лишь комментарием к нашим условиям - ему будет недоставать понимания того, что делает нас такими, какие мы есть".

Между тем, истинное искусство не замыкается в кругу обыденного сознания либо утилитарных потребностей общества. Не теряя из вида грешную землю, оно дерзостно устремляется к вопросам сложным и вечным, к истинам высоким, к трепетной земной красоте и спокойной, величавой красоте вечности. Ставит ли перед собой эти задачи наше современное искусство? И не уготовано ли место художнику у подворотни истории?

Разумеется, мы не можем оставаться равнодушными к тому, даст ли новые побеги зеленая ветвь русской литературы в XXI столетии или она полностью исчерпала свои жизненные ресурсы. Многие ("живые классики" особенно) убеждены, что на них кончилась литература вообще, а ее злостные недоброжелатели с концом советской власти связывают исчезновение русской изящной словесности с карты мировой культуры. Они не принимают в расчет ни своеобразия наших многовековых традиций, ни национального русского характера, ни специфику художества, которое по своей природе н е п р е р ы в н о. Торопятся гробокопатели... Между тем, даже после пятнадцатилетнего (!) унижения, блужданий в политических сумерках и кабальных условиях рыночного беспредела, поставивших русских писателей в положение изгоев, литература продолжает жить и исповедовать традиционные гуманистические идеалы народа: душевное беспокойство, сострадание и социальную справедливость. После революции она второй раз проходит испытание на прочность и, судя по художественным явлениям последнего пятилетия, с честью выдерживаю его.

Творчество титанов русского реализма - это непрерывный поиск гармонии между человеком и природой, миром и человеком, хотя социальные условия отнюдь не способствовали осуществлению их замыслов. Так эстетический идеал Толстого (жить по совести) вступал в явное противоречие с сутью антагонистической формации. Достоевский же пришел к убеждению о невозможности такой гармонии - и виной тому, по его убеждению, сама природа человека.

В наше время этот вопрос все также стоит в центре внимание крупных писателей. Многим кажется, что человек обречен, что он всего лишь ничтожная песчинка в этом безумном мире, угрожающем разрушить народные традиции и устои и веками складывающиеся представления о мироздании и смысле жизни. Что тут может искусство? И каково признание художника: быть равнодушным к происходящему или же противостоять поразившему мир безумию? И есть ли вообще потребность в гармонии в этом вздыбленном, несущемся к пропасти мире?

Вопросы, вопросы, вопросы... Писатель восьмидесятых-девяностых годов оглушен частой сменой общественного настроения и крутых перемен, не приносящих положительных результатов. Вместе с тем он опустошен и травмирован при виде того, как доброта, благородство, искренность, вера покидают человека - и уже властно и грубо заявляют о себе низменные инстинкты... Как выстоять, как сдюжить художнику слова, если, кроме всего прочего, его захлестывают мутные волны глухого недоброжелательства, если из храма искусства изгоняются жрецы истины и красоты? А впереди его ждет испытание забвением. "Думы и вдохновения, преодоление сомнения и надежны эпохи и составляют золото литератур, живучесть которых целиком зависит от того, насколько они обеспечены историческим опытом современников, для таланта - казной всенародной, для гения - общечеловеческой, - пишет Леонид Леонов. - Все наши произведения, даже любимцев и баловней века, опускаются вместе с их создателями в могилу. Книги должны отлежать свой срок в земле, которая, впотьмах, пока наверху шумит и ликует молодое, безжалостно сдирает с них кудри и румяна моды, шпаклевку накладного оптимизма... Словом, только чистому золото дано выдержать испытание забвением".15

И вот что еще хотелось бы сказать напоследок. В свое время весьма проницательно отозвалась известная английская писательница Вирджиния Вульф о духовности русской литературы. Если мы хотим, писала она в статье "Современная художественная проза", понять, как у русских писателей. Самые скромные романисты обладают естественным уважением к человеческому духу, а "в каждом великом русском писателе мы различаем черты святого, поскольку сочувствие к страданиям других, любовь к ним ведут их к цели, достойной самых утонченных требований духа, составляющих святость... Заключения русского ума, столь всеобъемлющие, исполненные страдания, неизбежно имеют привкус исключительной грусти".16

Действительно, нашей литературе в высшей степени присуща духовность, человеческое участие, сострадательность. Не потому ли нравственное начало, идея, смысл превалируют над содержанием, идут впереди формы. И когда русский писатель, живописец, музыкант, артист передает состояние человека, он непременно соотносит со своей жизнью, со своим нравственном миром. Не потому ли Федор Михайлович Достоевский не уставал говорить об альтруизме соотечественников, мечтал о слиянии "законов личности" с "законами гуманизма". Самовольное, совершенно сознательное и никем и принуждаемое "самопожертвование самого себя в пользу всех есть признак величайшего могущества, высочайшего самообладания, высочайшей свободы собственной воли. Сильно развитая личность, уже не имеющая за себя никакого страха, ничего не может и сделать другого из своей личности, как отдать ее всю всем", - писал он в "Зимних заметках о летних впечатлениях".

Это и есть святость, о которой говорила Вирджиния Вульф. И все-таки русским, в жестоких современных условиях сильно не хватает "собственного материализма", "инстинкта наслаждения", по словам той же Вульф. Что же касается художественного мира русской литературы, то ей присущ не только мотив печали и грустной вопросительной интонации, являющихся ее составной частью. Русской словесности ничто человеческое не чуждо - она насыщена всеми красками бытия, а потому находит отклик в сердцах и умах народов мира.